Он помолчал, с любопытством глядя на меня. «В связи с этим я, естественно, предположил, что муж и жена должны исповедовать одну и ту же веру — ислам».

«Естественно», — согласился я.

«В противном случае, — деликатно добавил он, — этот союз был бы невозможен. Клянусь Аллахом, жениться на людях других вероисповеданий строго запрещено, и, конечно же, отречься от ислама немыслимо».

«Понимаю», — ответил я и провёл остаток дня, размышляя, как заслужить одобрение амира. Я всё ещё был в глубоком раздумье, когда Казимейн принесла мне ужин. Она принесла мне гораздо больше.

«Ты несчастен, любимый», — сказала она. Поставив поднос, она опустилась на колени.

«Я тут подумал», — ответил я, наклоняясь и лаская её щёку рукой. Она позволила мне погладить её по щеке, а затем поцеловала мою ладонь, прежде чем вернуться к работе.

«Говорят, что слишком много размышлений, — ответила она, наливая мне напиток в серебряную чашу, — могут свести человека с ума, а рассеянность — погубить».

«Я искренне надеюсь, что нет», — сказал я, — «потому что я думал о нашем браке».

«И это сделало тебя несчастной?» Она начала преломлять хлеб.

«Но я не несчастна», — настаивала я. «Я говорила с Махмудом, и он сказал, что мне нужно получить одобрение лорда Садика, чтобы выйти за тебя замуж».

«Это так», — подтвердила она, выпятив подбородок в знак согласия. «Ты должен пойти к амиру и умолять его на коленях, если хочешь выйти за меня замуж».

«Я готов проползти по горящим углям ради тебя, Казимейн, — ответил я, — если это заслужит одобрение эмира».

«Он обязательно его даст», — сказала она, улыбаясь.

«Я хотел бы быть в этом уверен».

«Разве лорд Садик не сказал, что ты гость в его доме?» — спросила она. «Гостеприимство гласит, что гостю нельзя отказать. Всё, о чём ты попросишь, будет исполнено».

«Что-нибудь?» — подумал я. Неужели гостеприимство может простираться так далеко?

«В любом случае, — продолжала она, — я не женщина ничтожная, которая должна зависеть от родственника в вопросах выкупа невесты. Мой отец был богатым человеком...»

«Так вы сказали».

«…богатый и дальновидный человек, щедро обеспечивший свою дочь. Я владею землями и богатствами по праву, и могу распоряжаться ими, как захочу». Она улыбнулась с милым вызовом. «Мужчина, который женится на мне, получит гораздо больше, чем просто жена».

«Казимайн, выходи за меня замуж», — сказал я, схватив ее за руку и поцеловав ладонь.

«Я уже сказала, что на это воля Аллаха», — её тон был чопорно-бесстрастным.

«Мне нечего тебе дать», — легкомысленно предупредил я.

«Дай мне только себя», — сказала она, — «и я буду довольна». Она попыталась встать. «А теперь мне пора идти».

«Так скоро? Но...»

«Тише», — прошептала она, приложив кончики пальцев к моим губам. «Нас сейчас никто не должен обнаружить. Если кто-нибудь заподозрит, нам могут помешать». Она встала и поспешила к двери, выглянула в коридор, а затем снова посмотрела на меня. «Я приду к тебе сегодня ночью…» — она сделала насмешливую паузу, а затем добавила: «В твоих снах». Она поцеловала кончики пальцев, протянула мне руку и исчезла в коридоре.

Я ел в одиночестве, наблюдая, как вечернее небо погружается в сумерки, и прислушиваясь к пению муэдзина, призывающего к вечерней молитве. Этот день, как мне казалось, прошёл очень хорошо. Я встал рано утром с твёрдым намерением положить конец нашему предполагаемому союзу, и теперь стремился к этому ещё горячее, чем когда-либо.

Я любил Казимейн, клянусь. Но не любовь к ней пробудила и взрастила моё желание. Господи помилуй, даже когда она стояла, предлагая мне себя в дар, я видел лишь способ исполнить обещание, данное моим друзьям. Меня волновала только месть. Бедная Казимейн была лишь удобным средством для осуществления этой мести. Именно это, а не доброе отношение к этой прекрасной, доверчивой душе, разожгло мою страсть. Я открыто признаюсь в этом, чтобы все знали, каким человеком я стал.

Я нисколько не сомневался в своих священнических обетах. Бог оставил меня, а я его. Эта часть моей жизни закончилась; для меня это был Бог, а не я, умерший в Византии. Да будет так.

На следующий день я готовился к возвращению эмира, репетируя, что ему скажу. Мы с Казимаином виделись всего один раз, да и то ненадолго. Она сказала, что, чтобы избежать подозрений, распорядилась, чтобы кто-то другой принёс мне ужин. На этом мы расстались, и я провёл беспокойную ночь, снова и снова обдумывая этот вопрос.

Лорд Садик вернулся, как и ожидалось, в полдень, и его прибытие вызвало бурное волнение во всем доме. Я держался в тени, наблюдая за происходящим из сада на крыше, который стал моим излюбленным местом, поскольку, казалось, никто больше туда не заходил. Лошади его телохранителей цокали копытами, расчищая дорогу. Двое рафиков спешились и вошли внутрь, чтобы объявить о прибытии своего господина, в то время как остальные выстроились снаружи. Тем временем слуги, рабы, жёны и дети поспешили на улицу, чтобы приветствовать его. Они выкрикивали приветствия и размахивали цветными тканями, когда он появлялся.

Даже со своего насеста на крыше я видел, что эмир не в настроении. Не сказав ни слова, он спрыгнул с седла, чопорно поклонился жёнам и быстро вошёл в дом. Мне показалось, что это не предвещает ничего хорошего моим планам. Правда, я не знал, что его так расстроило, но, по всей вероятности, моя просьба не будет встречена с восторгом.

Тем не менее, я не видел другого выхода. Я мог подождать, пока эмир не придёт в лучшее расположение духа, но, в зависимости от того, что его беспокоило, моё ожидание могло оказаться напрасным. Между тем, моё положение гостя в его доме могло измениться в любой момент. Независимо от исхода, лучшим решением для меня было действовать сейчас.

Я приготовился к этой встрече. Услышав торопливые шаги по лестнице на крышу, я понял, что момент настал.

«Лорд Садик требует вашего присутствия», — сказал слуга, посланный за мной. «Вы должны прийти немедленно».

Я склонил голову, покорно выполняя просьбу. «Я готов», — сказал я ему. «Можете проводить меня к нему».

Слуга возмутился. Разве я не раб, как и он? Но я хорошо воспитал свои манеры. Больше я не буду вести себя как раб. Я буду вести себя так же властно, как сам эмир.

Тем не менее, когда двери в его приёмную распахнулись, и я мельком увидел эмира, восседающего в большом кресле с лицом, искажённым злобной гримасой, моя вновь обретённая решимость покинула меня. Фейсал стоял позади него, скрестив руки на груди, и его хмурое лицо было таким же хмурым, как у его господина. Я сделал глубокий вдох, стиснул зубы и заставил себя побрести вперёд. Слуга, заметив моё смятение, презрительно улыбнулся. Это меня разозлило, и я, собрав всё своё угасающее мужество, вошёл в приёмную сияющего эмира, словно сам император Священной Римской империи.

Однако первые слова эмира едва не разрушили мою зарождающуюся решимость. «Ты не сказал мне, что ты шпион императора», — выпалил он. «Мне следовало позволить им убить тебя. Это избавило бы меня от хлопот». Он резко хлопнул в ладоши, и трое его воинов бросились вперёд, схватили меня за руки и поставили на колени. Ещё один воин приблизился, держа на древке изогнутый топор.

«Ну?» — спросил амир. «Хочешь что-нибудь сказать перед смертью?»

53

«Я буду говорить», — сказал я, напрягая голос. «Но я не буду молить о пощаде на коленях. Вы требуете объяснений, лорд Садик, и я дам их — только позвольте мне предстать перед вами как мужчина».

Эти слова одновременно удивили и, думаю, обрадовали эмира. Как и многие влиятельные люди, он ценил мужество и прямоту. Он взмахнул рукой, и воины подняли меня на ноги. Я встал, разгладил одежду и шагнул вперёд. Хотя внутренне я дрожал, я заставил себя выглядеть спокойным и безмятежным.

«Так!» — нетерпеливо бросил амир. «Ты стоишь как мужчина. Объяснись, если можешь. Я жду».

«Я объясню, господин, — сказал я, — но как гость в вашем доме я хотел бы сначала обратиться к вам с одной просьбой».

При этих словах его лицо посуровело, а тёмные глаза опасно сузились. Ему явно не понравилось, что я воспользовался просьбой о гостеприимстве. Он злобно посмотрел на меня, и его голос, словно извивающаяся змея, готовая к удару, спросил: «Что это за просьба?»

«Я прошу твоего разрешения жениться на Казимейн, твоей родственнице».

Лорд Садик смотрел на меня так, словно я сошёл с ума. Возможно, так и было, ведь пока слова не вылетели из моего рта, я на самом деле не собирался их произносить. Мне даже пришла в голову мысль попросить себе свободу. Однако, сделай я это, я бы больше никогда не увидел Казимейна, и в одиночку у меня не было бы никаких шансов отомстить. В последний момент я попросил большего блага, прекрасно зная, что мне будет отказано. Гораздо лучше, решил я, умереть, пытаясь, чем вообще не попытаться. В конце концов, если прольётся кровь, не будет никакой разницы, зарежут ли меня как козла или как ягнёнка.

«Женись на Казимейн!» Лицо эмира преобразилось от изумления. Он медленно покачал головой, словно его ударили. «Могу ли я верить своим ушам?» — спросил он, оглядываясь по сторонам, словно ожидая ответа. Прежде чем я успела что-либо сказать, он крикнул: «Нет! Это невозможно! Я убью тебя сейчас и избавлю мир от твоей наглости!»

«Как гость в вашем доме, — ответил я со всем возможным самообладанием, — я должен потребовать, чтобы вы соблюдали правила гостеприимства».

«Что ты знаешь о таких вещах?» — прорычал он. «Ты — рабыня в этом доме!»

«Может, я и раб, господин, — признал я, — но пока моё положение в вашем доме не определится, я остаюсь гостем под вашей крышей». Он поморщился, услышав мой намёк на его собственные слова, но промолчал. Однако хмурое выражение лица Фейсала сменилось изумлённым восхищением.

«Это были ваши слова, а не мои», — сказал я. «Врач Фарук был так любезен, что перевёл мне. Если есть какие-то сомнения, я уверен, он вспомнит этот разговор».

«Да! Да!» — нетерпеливо воскликнул Садик. Он резко отвернулся от меня, подошёл к своему стулу и плюхнулся в него. Он сидел, сверля меня взглядом. «Ну что? Ты ещё заговоришь?»

«Я буду рад рассказать вам всё, что вы пожелаете знать, господин», — спокойно ответил я. «Однако сначала мне нужен ответ на мою просьбу».

«А я тебе уже говорил!» — крикнул он. «Это невозможно; знатная женщина не может выйти замуж за раба. Позор будет невыносимым. А потом ещё вопрос веры: ты христианин, она мусульманка, и всё».

«Я готов принять ислам ради неё», — сказал я ему, расправив плечи. «Но если наш брак невозможен, мне больше нечего сказать». Как ни странно, но моё притворное неповиновение на самом деле придало мне смелости. Я пристально посмотрел на Садика, и с каждым ударом моего сердца мужество росло.

Амир злобно посмотрел на меня. «Ты раб и предатель», — провозгласил он.

«Может, я и раб, господин, — ответил я. — Но я не предатель. Если кто-то намекнул вам на это, он либо ошибается, либо лжец».

Эмир повернул голову и посмотрел на Фейсала, который лишь недоуменно посмотрел на него. «Никогда я не встречал такой дерзости», — заявил Садик. «Неужели это и есть благодарность, которую я заслужил своим благодеянием?»

«Что это за благодеяние, которое требует смерти гостя, находящегося под защитой эмира?» — бросил я в атаку и тут же испугался, что зашёл слишком далеко.

Он зарычал и одним взмахом руки отмахнулся от моего вопроса. Я продолжал атаковать с наглым пренебрежением к жизни и здоровью. «Подумай, о Милостивый, — сказал я, делая шаг вперёд, — что брак создаёт крепкие кровные узы. Естественно, человек, связанный такими узами, не предаст своего господина, ибо это означало бы предать самого себя. Кто, кроме самого подлого и презренного труса, мог бы даже подумать о таком?»

Амир Садик склонил голову набок и бросил на меня долгий, недовольный взгляд, а затем отвёл взгляд, словно это зрелище его утомило. «Без сомнения, было ошибкой учить тебя говорить. Но раз уж ты обрёл дар речи, — сказал он с презрением и нетерпением, — пожалуйста, продолжай».

«Мы с Казиманом хотим пожениться», — заявил я. «Ты говоришь, что это невозможно, ведь я христианин и раб. Но я готов принять христианство, и ты считаешь, что в твоей власти даровать мне свободу. Сделай это, лорд Садик. Соверши невозможное, и люди будут восхищаться твоей силой…»

«Люди будут удивляться моей глупости!» — усмехнулся он.

«Нет», — я медленно покачал головой. «Ваша щедрость и проницательность войдут в легенды. Ибо одним смелым поступком вы освободите человека, который был вам обязан, и свяжете его узами, более крепкими, чем любые рабские цепи, — узами верности и крови».

Лорд Садик долго молчал; он просто сидел, пристально глядя на меня глубоким, испытующим взглядом. Я стоял перед ним, уверенный в своих правах. Невероятно, но я не чувствовал страха. Я бросил свой жребий и больше ничего не мог сделать; ему оставалось решить мою судьбу.

Амир хлопнул в ладоши, и я подумал, что он приступит к казни. Но вместо этого Садик крикнул: «Приведите Казимейна!»

Мы молча ждали, пока слуги сходили за молодой женщиной. Амир молчал, но продолжал внимательно наблюдать, словно опасаясь, что я могу раствориться в облачке дыма, если он не будет за мной присматривать. Что касается меня, я легко переносил ожидание, укрепившись в своей вновь обретённой уверенности.

Вскоре появилась Казимейн, которую в зал поспешно привели двое телохранителей эмира, которые подвели её к амиру, а затем заняли места среди других воинов, стоявших позади нас. Казимейн не смотрела на меня; она всё время не спускала глаз с лорда Садика. К её чести, она не выдала ни страха, ни тревоги, сохраняя бесстрастное выражение лица. Мне показалось, что в её сжатых челюстях сквозила решимость, а взгляд оставался пронзительным.

«Я любил тебя как дочь, Казимейн, — тихо сказал Садик. — Поэтому мне так тяжело слышать ложь, которую этот человек говорит о тебе».