«Мне очень жаль это слышать», — сказал я. «А как же твой отец?»

«Мой отец был очень богатым человеком; он владел множеством оливковых деревьев и тремя кораблями. Когда умерла моя мать, он впал в уныние и потерял интерес к своим делам. Однажды ночью, когда он не пришёл к столу, слуги нашли его в комнате. Он был мёртв», — безэмоционально произнесла она. «В нашем городе говорят, что он умер от разрыва сердца».

Хотя я не понял всего, что она сказала, я уловил суть и нашёл её увлекательной. У меня не было слов, чтобы выразить свой интерес, поэтому я просто спросил: «Что произошло потом?»

«Поскольку эмир был старшим из всех своих братьев, меня привезли сюда. Таков наш обычай», — она сделала паузу, а затем добавила: «Здесь я была и здесь останусь, пока лорд Садик не подберет мне подходящую пару».

Последнее было сказано с лёгким намёком на смирение, которое я прекрасно понял, хотя и не понял, какое слово она использовала для описания этого брака. «Вам это не понравилось бы?» — спросил я.

«Мне приятно служить моему господину и повиноваться его воле», — кротко ответила она, но я почувствовал, что её слова резко противоречат её настроению. Затем она бросила на меня такой прямой и открытый оценивающий взгляд, что я увидел перед собой совсем другую молодую женщину, чем ту, которую знал прежде. «Ты хорошо говоришь», — сказала она.

«Махмуд — превосходный учитель, — ответил я. — Он заставляет своего бедного ученика казаться лучше, чем он есть на самом деле. Я прекрасно понимаю, как многого я не знаю и как многому ещё мне предстоит научиться. Не думаю, что скоро сяду за стол эмира».

Она резко встала. «Тогда я приду завтра вечером, чтобы вы могли поговорить со мной, если таково ваше распоряжение».

«Это мое… желание», — сказал я.

Она вышла из комнаты, не издав ни звука, оставив в воздухе лишь лёгкий аромат жасмина. Я закончил ужинать и лёг на кровать, глядя в ночное небо и шепча её имя южным звёздам.

51

Расспрашивая Махмуда вскользь, я узнал, что после нескольких задержек лорд Садик перестал ждать обещанного возвращения Абу и отправился на юг с отрядом воинов – своим «рафиком», как мне сказали; это слово означало «соратники». Однако эти спутники были выбраны не ради товарищества, а за другие качества, такие как преданность, отвага и боевое мастерство.

Хотя мой молодой учитель не знал, почему эмир уехал, я полагал, что всё дело в информации, которую я передал Садыку о предательской смерти эпарха и нарушении мирного договора. Абу всё ещё боролся с восстанием на юге, и вполне логично, что эмир хотел посоветоваться со своим начальником, прежде чем попытаться восстановить нарушенный мир.

Тем временем я продолжал учиться у Махмуда, удивительно умного человека, чьи познания выходили далеко за рамки языка и включали религию, науку и музыку. Он играл на нескольких инструментах, знал множество песен и сочинял музыку, которую сам исполнял и пел. Он читал целые отрывки из Корана, священной книги ислама, и мы обсуждали прочитанное.

Однако в основном мы говорили об этике – предмете, в котором Махмуд был особенно искусен и который арабы превратили в священное искусство. Например, простое гостеприимство – обычная забота о гостях, соблюдаемая большинством народов, – для верующих арабов налагало огромные духовные обязательства как на хозяина, так и на гостя, нарушение которых грозило большой опасностью для души. Список предписаний, запретов, обязанностей и ответственности был бесконечным, и мельчайшие нюансы были проработаны до мельчайших деталей.

По мере того, как мои силы возвращались, а выносливость росла, мои уроки всё чаще проводились за стенами дворца эмира. Махмуд брал меня с собой в город, где мы бродили по улицам и обсуждали увиденное. Это давало мне возможность расспросить его о том, что меня озадачивало в арабских обычаях. Нам всегда было о чём поговорить.

Как ни странно, чем больше я задавал вопросы, тем меньше понимал; я начал подозревать, что мои вопросы лишь обнажали огромную пропасть между умами Востока и Запада, которую невозможно было увидеть издалека. Жизнь, которую открыл мне Махмуд, была странной во многих сотнях аспектов, и я начал верить, что любые сходства между Востоком и Западом были чисто случайными, а не свидетельством общности человечества. Некоторые сходства или родственные черты мышления, которые я мог заметить у восточных рас, вероятно, были моим собственным изобретением; ибо при более внимательном рассмотрении воображаемое сходство неизбежно менялось до неузнаваемости или вовсе исчезало.

Однако к этому выводу пришлось приходить долго. Когда я бродил по улицам с Махмудом, я не придерживался такой точки зрения. Мне всегда свойственно приходить к чему-то слишком поздно. Сейчас мне стыдно думать о страданиях, которых я мог бы избежать. И всё же, если я и был невежествен – а, о да, был – то, по крайней мере, я был невинен в своём невежестве. Молю вас, запомните это.

Моё первое впечатление от Джафарии было связано с её несметным богатством; это место представляло собой скорее скопление дворцов, каждый из которых был роскошнее предыдущего. Он был построен на берегах Тигра халифом аль-Мутаваккилем, чтобы избежать тесноты и нищеты Самарры, которую, в свою очередь, построил халиф аль-Мутасим, чтобы избежать тесноты и нищеты Багдата, расположенного в нескольких днях пути вниз по реке. Самарра, расположенная всего в нескольких минутах езды к югу от своего богатого соседа, была крупнее и лишь немногим менее роскошна и, за исключением резиденции халифов и их знати, во всех остальных отношениях служила официальным центром правительства.

Очевидно, халифы не жалели средств на свои дома удовольствий или на те сооружения, которые, по их мнению, могли принести им наибольшую славу в глазах людей и Аллаха. Например, Великая мечеть Самарры была задумана с целью затмить всех остальных. Судя по рассказам Махмуда, я заключил, что она превосходно достигла цели своего покровителя. Во время одной из наших прогулок он повёл меня в мечеть.

«Смотрите!» — воскликнул он, указывая рукой на здание при нашем приближении. «Стены, которые вы видите перед собой, восемьсот шагов в длину и пятьсот в ширину; они стоят на фундаменте толщиной в десять человек, стоящих плечом к плечу. Сорок башен венчают вершину стены, и только внутренний двор может вместить сто тысяч верующих, а пятьдесят тысяч могут молиться внутри! Этот минарет — единственный в мире. Пойдём, Адан, я покажу тебе».

С этими словами мы прошли через огромную деревянную дверь, вставленную в ещё большую деревянную дверь, которая составляла половину пары, образующих поистине гигантские ворота. Сразу за дверью стояли двое мужчин в белых тюрбанах; они были одеты в длинные белые одежды, перехваченные широкими поясами из красной ткани. За поясами у них торчали необычные изогнутые тонкие мечи арабов. Они бесстрастно посмотрели на нас и, не сказав ни слова, пропустили.

«С тех пор, как началось восстание, — прошептал Махмуд, когда мы быстро удалились, — мечети постоянно охраняются».

Он провёл меня в огромный внутренний двор: обширную и практически пустую площадь внутри стен с множеством башен, где располагались лишь молитвенный зал и минарет, который, по его словам, был поистине исключительным. «Халифа был необычайно увлечён древними артефактами Вавилона», — сообщил мне Махмуд. Указывая на винтовую лестницу, ведущую к внешней стороне молитвенной башни, он сказал: «Аль-Мутасим скопировал свой проект молитвенной башни с руин зиккуратов, которых много на юге». Махмуд с восхищением посмотрел на возвышающийся минарет, а затем добавил тоном, не оставляющим сомнений в безумии халифа: «Он любил подниматься на вершину своей башни верхом на белом осле. Он держал стадо белых ослов исключительно для этой цели».

Отвернувшись от минарета, мы двинулись к невысокому каменному бассейну, стоявшему в центре двора. Этот бассейн, хотя и неглубокий, был достаточно большим, чтобы вместить все население Джафарии, и был наполнен водой, которая кружилась вокруг каменного обода, где люди сидели, омывая руки и ноги перед тем, как войти в молитвенный зал.

«Бассейн, — объяснил Махмуд, окуная руки в проточную воду, — постоянно пополняется свежей водой из реки, так что она течёт. Мытьё священно для ислама, а стоячая вода нечиста. Поэтому вода в бассейне должна течь».

Рядом с раковиной стоял большой круглый постамент, из которого торчал бронзовый штырь. Хотя его выдающаяся форма предполагала определённую значимость, я не видел никакого смысла в этом массивном предмете. «Это Разделитель Часов», — сказал он, когда я спросил, что это может быть. «Я покажу тебе».

Подойдя к цоколю, я увидел, что поверхность памятника была совершенно плоской и покрыта запутанным переплетением прямых и изогнутых линий, выгравированных на камне. «Небесный свет падает на метку», — Махмуд коснулся бронзового острия, — «тень падает на линию», — он указал на одну из линий, — «и по мере движения солнца движется и тень, разделяя часы дня. По этому муэдзин узнает, когда пора подниматься на минарет и призывать к молитве».

«Солнечные часы», — пробормотал я. Я слышал о них, но никогда не видел, даже в Константинополе. Христианские монахи в солнечных краях могли бы с пользой использовать такое устройство для отсчёта времени молитв, равномерно распределяя их в течение дня, летом и зимой. Но, с другой стороны, я уже не монах и не интересовался проблемами управления аббатством и повседневной жизнью.

«Пойдем, я сейчас отведу тебя в молитвенный зал».

«Разрешается ли это?» Меня всё ещё совершенно сбивал с толку запутанный набор запретов и разрешений; невозможно было угадать, что разрешено, а что запрещено.

«Конечно, — заверил меня Махмуд. — В молитвенном доме рады всем, и мусульманам, и христианам. Один и тот же Бог слышит наши молитвы, не так ли?»

Махмуд отвёл меня обратно к раковине, где мы вымыли руки и ноги, а затем проследовал в зал, где нас встретили ещё несколько стражников в белых тюрбанах, которые внимательно нас разглядывали, но не пытались нам помешать. Мы положили сандалии вместе с другими на травяные циновки, специально предназначенные для этого у входа. Вход в зал был закрыт не деревянной дверью, а тяжёлой зелёной тканью с вышитой жёлтым арабской надписью.

Махмуд взялся за край ткани и отдёрнул её, приглашая меня войти. Я наклонился под тканью и оказался в тёмном, похожем на пещеру пространстве, тьму которого пронзали лучи голубого света из маленьких круглых отверстий, расположенных высоко в верхних этажах зала.

Воздух был тихим и прохладным, и я слышал гул голосов, похожий на жужжание насекомых в саду. Благодаря яркому солнцу снаружи мои глаза несколько мгновений не привыкли к темноте, и я снова смог нормально видеть, но ощущение рощи лишь усиливалось: передо мной ряд за рядом тянулись стройные колонны, словно плавно сужающиеся кверху деревья, стволы которых были освещены лунным светом.

Я сделал несколько неуверенных шагов и почувствовал, будто иду на подушках; посмотрев вниз, я увидел, что огромное пространство пола от одной стены до другой было устлано коврами — тысячами ковров, толстым, как мох, покрывающий лесную подстилку.

Вскоре я смог различить фигуры людей, стоявших на коленях или на ногах. Низкая деревянная балка, похожая на корабельный поручень, служила границей справа и слева. «Входите, входите», — тихо подгонял Махмуд. «Только женщины должны оставаться за поручнем».

Действительно, я заметил несколько женщин, стоявших на коленях в отведённом для них месте; они накинули шали на головы и низко опустились на колени, чтобы не выделяться. Мы с Махмудом прошли вглубь зала и направились к тому месту, где в христианской церкви должен был находиться алтарь. Однако здесь не было ни алтаря, ни какой-либо другой мебели; единственной особенностью, отличавшей это место от остального зала, была пустая ниша – кибла, сказал мне Махмуд. «Преклонив колени, – указал он на нишу, – мы обратили лица к Мекке, святому городу».

«В чем значение этого города?» — спросил я.

«С начала времён это святое место – место Каабы, Дома Божьего, построенного Пророком Ибрахимом», – ответил мой учитель. «Для верующих Мекка – центр мира. Это также место рождения Благословенного Пророка, мир ему, и место, куда он был призван и посвятил себя своему служению. Это – цель хаджа».

Я никогда раньше не слышал этого слова и спросил, что это значит. Махмуд задумался на несколько мгновений, прежде чем ответить. «Хадж — это путешествие», — сказал он. «Но в отличие от других путешествий, которые может совершить человек, это одновременно и физическое, и духовное путешествие, путешествие тела ради блага души».

«Паломничество», — предположил я.

«Возможно», – двусмысленно ответил он. «Для правоверных это так: достигнув зрелости, человек начинает готовиться к хаджу. В зависимости от человека и места его проживания, эта подготовка может занять много лет. Но однажды он приведёт свои дела в порядок и отправится в Мекку. Прибыв туда, он совершит священные обряды нашей веры: совершит Большой и Малый хадж; выпьет воды из источника Замзам и принесёт жертвы на равнине Мин; семь раз обойдёт вокруг Каабы и войдёт внутрь, чтобы поцеловать священный Чёрный камень. Всё это и многое другое он совершит, как и все правоверные, если они хотят предстать перед Богом в Судный день».

«Итак, — заключил Махмуд, — когда мы молимся, мы обращаемся лицом к Мекке из уважения к этому святому месту и чтобы напомнить себе о путешествии, которое нам всем однажды предстоит совершить».

Мы ещё поговорили на эту тему, а затем вернулись к жаре и солнцу снаружи, которые после прохладной темноты пещерообразной мечети казались похожими на шаг в раскалённую печь. Мои глаза снова немного привыкли к свету, и тут я обнаружил, что кто-то украл мои сандалии. Меня это поразило до крайности – вор практиковал своё гнусное ремесло у входа в молитвенный дом – и я заметил это, когда мы вышли на улицу.

«Почему это тебя удивляет?» — спросил Махмуд. «В конце концов, так устроен мир, не так ли? Хороший человек делает свои дела с верой и доброй волей, а плохой человек стремится лишь удовлетворить свои низменные желания, не заботясь ни о других, ни о Боге».