«Быстро, — согласился Фарук, — но не настолько быстро, чтобы у него не осталось времени стать свидетелем кровавой казни его жен, детей и всех его домочадцев, прежде чем ему самому выколют глаза, а его самого посадят на кол и отрубят голову тупым лезвием».

«Верность — это добродетель, которой всегда не хватает», — согласился я.

«Как иностранец, — заметил Фарук, — вы не можете знать, как мы страдали от безумных халифов последних лет. Я мог бы рассказать вам сказки, которые навеют кошмары. Поверьте, в интересах каждого, чтобы аль-Мутамид мог спокойно заниматься своим творчеством».

«Я верю тебе, Фарук».

«Как иностранец, – повторил врач, – вы не можете знать, что отвратительное восстание потрясло владения халифа до самого основания. Абу Ахмад и армия халифа прямо сейчас ведут жестокую войну в Басре, то есть на самом юге. Я верю, что принц Абу в конце концов потушит пламя мятежа, но пока силы мятежников становятся всё сильнее, наглее и жестокее; их нападения становятся всё более назойливыми. Только в одном случае погибло более тридцати тысяч человек. Мятежники ворвались в город в полдень и убивали людей во время молитв; кровь верующих текла по колено в мечетях». Фарук сделал паузу, горестно покачав головой. «Ужасающая трагедия, и лишь одна из многих. Эта война – болезнь, которая должна пройти сама собой; боюсь, что сначала станет хуже, а потом станет лучше».

«Понятно», – медленно ответил я. Более того, я прекрасно понимал, что говорил мне Фарук. Халиф был всего лишь бессильным бездельником, довольствующимся тем, что проводил время за сочинением стихов и богословскими спорами, предоставив править брату Абу. Восстание на юге теперь занимало армию халифа – вот почему мир с императором Византии был так важен для сарацинов. Если бы эти факты были известны византийцам, подумал я, остался бы Василий доволен своим мирным договором?

«Возможно, — предложил я, переходя к другой теме, которая меня волновала, — вы могли бы поделиться со мной своими мыслями об армянах. Я ничего о них не знаю, и мои взгляды вполне могли быть омрачены недавними событиями».

«Ах, — ответил Фарук, быстро оглядевшись, — для этого мне нужно собраться с мыслями. Пойдём, я провожу тебя обратно в твою комнату». Он встал, и мы пошли по другой тропе. «Не секрет, — начал он, когда мы снова двинулись, — что армяне приходили к нам в поисках убежища от жестоких преследований, которым их подвергали непросвещённые императоры на западе, — убежища, которое арабские правители с радостью предоставляли, поскольку армяне не просили ничего, кроме того, чтобы их оставили в покое исповедовать свою особую религию. В обмен на безопасность и терпимость они поклялись считать врагов халифа своими и сражаться плечом к плечу со своими братьями-саразинами. Так они и поступают с тех пор.

«Но в последние годы они, скажем так, стали недовольны?» — Фарук обвел взглядом близлежащие тени. — «Предполагается, что они больше не чувствуют защиты халифа как адекватной компенсации за свои страдания».

«Возможно, они считают, что мир между сарацинами и византийцами угрожает безопасности, которой они ранее пользовались».

«И снова, мой друг, — сказал Фарук, улыбаясь и кивая, — вы изложили суть вопроса с восхитительной краткостью и чёткостью. Да, они опасаются, что мир приведёт к возобновлению военных действий против них».

Несмотря на улыбки лекаря, меня охватил страх. Я понимал, что любой, кто хотел помешать планам императора и халифа, не смог бы придумать более искусного хода: нападение на посланника императора в сочетании со слухом о нежелании сарацинов соблюдать мирный договор фактически уничтожили всякую надежду на мир между двумя давно враждующими империями. Однако, если бы удалось раскрыть истинную причину предательства – а я был уверен, что Никос был в этом замешан, – хрупкий мирный план ещё можно было бы спасти.

Но кто обладал полномочиями совершить этот подвиг? Халиф, конечно же, и, возможно, эмир, вооружённый предоставленной мной информацией, могли бы эффективно разоблачить предательство. В любом случае, подумал я с некоторым утешением, это уже давно не в моей власти.

«Благодарю вас, — сказал я, — за то, что вы так откровенно говорите об этих вещах. Но простите меня, если я говорю прямо: зачем вы мне это рассказали?»

«Людям, занимающим влиятельные должности, часто приходится принимать важные решения, — вежливо заметил он. — Лучшие решения — те, которые проистекают из истинного понимания. И, как я уже говорил, вы заслуживаете достойного отчёта».

Вы снова оказали мне ценную услугу, терпеливо ожидая. Теперь, думаю, я должен сосредоточить все свои скромные возможности и ресурсы на том, чтобы помочь освободить моих друзей и братьев, остающихся рабами в шахтах.

«Достойное стремление, конечно», — подтвердил Фарук. «Я рекомендую вам выполнить ваше задание. Тем не менее», — он остановился и повернулся ко мне, — «я чувствую, что должен предупредить вас, что этот путь, если вы его выберете, полон трудностей. Амир Садик намекал на это, и он прав. Тем не менее, он дал вам обещание, и трудно представить себе более ценный товар».

«Пожалуйста, не сочтите меня невежливым, — ответил я, — но мое невежество мешает мне понять природу трудности, которую вы описываете».

«Главное препятствие, я полагаю, заключается в способе, который использовал Фейсал, чтобы освободить вас».

«Он убил надсмотрщика».

«Так я и понял». Мы повернули, и я обнаружил, что мы снова движемся к дворцу. «Естественно, такие крайние методы, какими бы оправданными они ни были, часто приводят к усложнению ситуации, которое мы не в состоянии оценить в данный момент».

Я принял слова Фарука, хотя уже начал уставать от того, что все вокруг говорят мне, в какие трудные времена мы живём и как нужно быть терпеливым. Казалось, я постоянно получал подобные советы, но никогда не имел возможности их дать. Я думал, что это нужно изменить, прежде чем я начну добиваться своего.

Мой добрый врач вернул меня в комнату, и я отдохнул, переждав дневную жару, проснувшись, услышав шаги в коридоре. Казимейн вошла в комнату, ожидая, что я сплю. Она вздрогнула, когда, подняв глаза от подноса в руках, увидела меня у кровати. Она с любопытством покраснела; краска залила её щеки и шею, и она поспешила поставить поднос на низкий деревянный штатив. Затем она резко повернулась и ушла, оставив меня с явным ощущением, что я испортил сюрприз.

Я крикнул ей вслед, чтобы она подождала, зная, что она ничего не поймёт из того, что я скажу. Как и ожидалось, она не обратила на меня внимания; я слушал, пока её шаги не стихли, а затем подошёл к двери и выглянул. Хотя я мог легко ошибиться, мне кажется, я видел её лицо в дальнем конце коридора – лишь краем глаза, выглядывающим из-за угла… Она исчезла, как только я вышел из комнаты.

Я съел немного фруктов с подноса, выпил сладкий напиток из золотой чаши и сел на кровать, размышляя о том, что могло означать столь странное поведение. Я был занят этим, когда услышал шаги в коридоре. На этот раз я остался сидеть, ожидая, когда войдёт Казимин, когда она того пожелает. Однако ко мне пришёл не Казимин, а Фейсал, и он привёл с собой стройного молодого человека с короткими вьющимися волосами и большими грустными глазами. Молодой человек был одет в простые белые брюки и короткую безрукавку; он был босиком, а на правой ноге у него была татуировка в виде странной синей отметины.

Фейсал почтительно поприветствовал меня и отметил моё выздоровление. Затем он представил мне босого юношу, сказав: «Это Махмуд. Он будет твоим учителем». В ответ на мой вопросительный взгляд он пояснил: «Благородный Садик считает тебя умным человеком. Более того, эмир уверен, что ты быстрее займёшь своё законное место в его доме, как только научишься говорить. Поэтому он постановил, что отныне ты должен говорить как цивилизованный человек».

«Эмир слишком добр», — ответил я, и мое сердце сжалось при мысли о том, что мне придется учить еще один язык.

«Не унывай, друг мой, — сказал мне Фейсал. — Махмуд — мастер многих языков. Скоро он заставит тебя говорить как истинный сын пустыни».

«И снова, — ответил я, чувствуя, как мой энтузиазм угасает, — я в долгу перед амиром. С нетерпением жду начала завтрашнего дня».

«День ещё не настолько прошёл, чтобы откладывать удовольствие», — возразил Фейсал. «Сейчас самое время для новых начинаний».

«Как пожелаете», — сказал я, уступая предложению Фейсала. Повернувшись к молодому человеку, я указал на подушки на полу. «Пожалуйста, садитесь. Начнём».

Махмуд слегка поклонился в поясе и уселся на подушку, скрестив ноги и положив руки на колени. «Для меня большая честь наставлять тебя, Адан», — сказал он мне, напевая по-гречески. «Моя мать была из Салоник, поэтому я питаю тягу к речи, которую помню с самого раннего детства. Думаю, вместе мы преуспеем». Он подождал, пока я удобно сяду на подушку, а затем сказал: «Начинаем».

С этими словами Махмуд начал произносить буквы греческого алфавита, перемежая их арабскими. Фейсал понаблюдал за ним мгновение, а затем вышел из комнаты с довольной улыбкой на лице. Так началась долгая и трудная борьба за овладение, пожалуй, самой коварной речью в мире. Удивительно плавная и тонкая, она, тем не менее, чертовски трудна для того, кто не родился с этой речью.

Я мог бы отчаяться в успехе, но с самого начала я решил, что у меня будет гораздо больше шансов спасти друзей и отомстить Никосу, если я буду говорить по-арабски. Именно Гуннару и Дугалу, и ради мести, я посвятил свои усилия. Как ни странно, эта решимость овладела мной и дала неожиданный результат. Ибо, по мере того как я размышлял об этом в последующие дни, я начал чувствовать себя по-другому. Это чувство нарывало на моей душе, как нарыв, пока внезапно не лопнуло. Я помню тот самый момент, когда это произошло. Я стоял на крыше, когда солнце садилось в очередной жаркий, утомительный день; я смотрел, как темно-красное и лавандовое небо сгущается к ночи, и вдруг подумал: я больше не буду рабом.

Эта идея потрясла меня своей мощью. Мгновенно, словно давно запечатанный сосуд разбился, расплескав содержимое по полу, мысли разлетелись во все стороны. Слишком долго я был невольной жертвой судьбы; слишком долго я покорно принимал как должное всё, что соизволили мне дать власть имущие. Слишком долго я был жертвой обстоятельств, пером, летящим туда-сюда, листом, колеблемым бурными волнами. Но хватит.

«Я буду свободен, — подумал я. — Люди могут мной управлять, но отныне я буду сам себе хозяин. Я буду действовать, а не подчиняться. С этого момента я новый человек и буду делать то, что хочу».

Чего я хотел? Конечно же, я хотел видеть своих друзей на свободе и видеть Никоса мёртвым или на их месте. Но как это сделать? Ответ пришёл не сразу. Более того, мне потребовалось некоторое время, чтобы понять, как этого можно достичь. Когда я наконец уловил суть своих амбиций, они приняли форму гораздо более странную, чем я мог себе представить в тот момент.

Тем временем я удвоил усилия, чтобы научиться говорить, как выразился Фейсал, «как цивилизованный человек». В этом я страдал не один. Среди бесчисленных промахов, неудач, ошибок, заблуждений и путаницы терпеливый Махмуд был рядом, хваля мои слабые успехи и терпеливо исправляя мои упущения. Ему, должно быть, было нелегко сидеть со мной день за днём, часто горько разочаровываясь в недостатках своего тупоголового ученика. Мне тоже было нелегко – не могу сосчитать, сколько раз я бросался на землю, задыхаясь от отчаяния, с трудом пытаясь что-то понять.

«Это ради твоего же блага, Адан», — мягко говорил Махмуд, а затем добавлял: «Такова воля эмира». Затем, когда я снова приходил в себя, мы начинали сначала.

Моим главным и единственным утешением в этом бесконечном испытании была Казимейн. Она продолжала приносить мне еду каждое утро и вечер – поскольку я не мог говорить достаточно хорошо, чтобы сидеть за столом эмира, Садик постановил, что я должен есть один в своей комнате. Я обнаружил, что это не было наказанием; он обращался со своими детьми так же. Я узнал это спустя некоторое время после ухода Фарука, объявив меня достаточно здоровым, чтобы меня можно было спокойно оставить. Используя свои слабые способности, я поговорил с Казимейн однажды вечером, когда она пришла с моей едой.

«Дни становятся короче», — кротко заметил я.

Она опустила глаза. «Да», — согласилась она. «Скоро вернётся лорд Садик, и ты начнёшь обедать за столом эмира. И тогда ты больше не увидишь Казимейна».

«Правда?» — спросил я. Я впервые услышал о чём-то подобном.

Она кивнула, все еще склонив голову над работой.

«Если то, что я говорю по-арабски, мешает мне видеться с тобой, то я притворюсь, что вообще не разговариваю».

Она в ужасе подняла взгляд. «Нельзя!» — предупредила она. «Лорд Садик будет недоволен».

«Но я не хочу, чтобы ты уезжал. Мне нравится тебя видеть».

Она не взглянула на меня, а поставила поднос с едой на штатив, быстро повернулась и собралась уходить.

«Подожди», — сказал я. «Оставайся».

Казимейн помедлила. Затем неожиданно выпрямилась и обернулась. «Я твоя служанка. Приказывай мне».

Её ответ, если я правильно понял, меня удивил. «Утомительно есть каждый раз в одиночестве. Останься и поговори со мной. Мне будет полезно поговорить ещё с кем-нибудь, кроме Махмуда».

«Хорошо», — согласилась она. «Если это то, что вам нужно».

«Так и есть», — я сел на подушку рядом с подносом и жестом пригласил ее присоединиться ко мне за едой.

«Это запрещено», — сказала она. «Но я посижу, пока ты будешь есть». Она взяла подушку, отодвинула её и села. «Что ты хочешь, чтобы я тебе сказала?»

«Расскажи мне о…» — я не мог придумать нужного слова, поэтому сказал: «…Казимайн. Расскажи мне о Казимайне».

«Это история, которую скоро расскажут», — сказала она. «Ваша служанка Казимейн — родственница лорда Садика. Моя мать была сестрой эмира, одной из четырёх детей. Она умерла от лихорадки восемь лет назад».