«Они были одеты в арабскую одежду», — ответил я, вспоминая тот ненавистный день. «Хотя они и говорили на языке, которого я раньше не слышал, у меня не было причин полагать, что они не те, кем кажутся».

«А теперь позвольте спросить, зачем вы направлялись в Севастию?»

«Эпарх получил письмо от губернатора Гонория, в котором утверждалось, что халиф совершил вероломство по отношению к нам и не будет соблюдать мир, о котором договорились Амир Садик и эпарх».

Садик ответил пространно, и Фарук перевёл: «Это письмо, безусловно, было ложью. По причинам, которых вы не знаете, халиф крайне заинтересован в соблюдении мирного соглашения. Даже сейчас он с нетерпением ждёт дня, когда он и император встретятся лицом к лицу, чтобы обменяться узами доброй воли». Он пристально посмотрел на меня, почти желая, чтобы я ему поверил. «Но сейчас это не должно нас волновать».

«Епарх Никифор не поверил письму, — сказал я ему, вспомнив об этом, — он счел это уловкой».

«Тем не менее, он всё равно отправился в Севастию. Как вы думаете, почему он это сделал, если считал письмо обманом?»

«Не могу сказать», — ответил я. «Возможно, он чувствовал, что не может рисковать. Или, возможно, он решил, что поездка в Себастию — лучший способ доказать ложность письма и, возможно, поймать настоящего предателя. Какова бы ни была причина, я знаю, что он подозревал предательство — возможно, не со стороны халифа, но, безусловно, со стороны кого-то другого. Он знал наместника как друга; и из письма он мог заключить, что, хотя оно и было написано рукой Гонория, содержащиеся в нём сведения были ложными».

После того, как Фарук передал мои слова, эмир немного поразмыслил над ними, а затем спросил: «Рассказал ли вам епарх Никифор, кого он подозревает в подстрекательстве к этому предательству?»

«Нет, господин, он этого не делал», — ответил я. «Но у меня есть основания полагать, что это был Комес Никос. Вы, возможно, помните его как помощника епарха».

Садик прищурился, услышав это имя. «Я его помню. Для такого человека это было бы серьёзнейшим нарушением доверия, — предупредил он через Фарука, — и серьёзнейшим обвинением, выдвинутым одним человеком против другого».

«Я не делаю этого легкомысленно или без причины», — ответил я. «В засаде погибло не менее двухсот человек, а те немногие, кто выжил, теперь стали рабами; спасся только Никос — он бежал из лагеря верхом на лошади ещё до начала атаки. И если этого было недостаточно, то поход епарха был не первым, организованным Никосом и закончившимся катастрофой».

Амир был этим удивлен, поэтому я кратко рассказал ему о паломничестве и о том, как мои братья-монахи попали в беду, следуя совету Никоса и его наставлениям. Когда я закончил, Садик признал: «Это проливает свет на ситуацию в самом красноречивом свете. Но, пожалуйста, скажите мне, — продолжил он, — ваши братья-священники ещё живы?»

«В живых осталось только трое, — ответил я. — Они рабы на том же серебряном руднике, куда нас продали».

«Это тоже весьма показательно», — заметил эмир через переводчика. «Я различаю очертания одной руки в этой череде катастрофических событий. И, полагаю, вы правильно определили владельца этой руки». Его улыбка была быстрой и лукавой. «У нас тоже есть свои шпионы, мой друг», — пояснил он. «И то, что вы мне рассказали, подтверждает многое из того, что я узнал после того, как узнал о засаде и смерти епарха».

Затем он встал и дважды быстро и громко хлопнул в ладоши. Тут же появился молодой человек, поклонился и подошёл. Амир что-то быстро сказал ему, после чего молодой человек снова поклонился и ушёл с бесстрастным лицом. «Амир посылает гонца к халифе», — сказал мне Фарук.

Амир Садик снова сел и взял медный кувшин, стоявший на треножнике над пламенем свечи; он налил три крошечные чашечки дымящейся жидкости и передал по одной Фаруку и мне. Подняв чашу, он запрокинул голову и выпил её одним глотком. Я сделал то же самое и обнаружил, что напиток сладкий, но освежающий. Затем он выбрал небольшую буханку хлеба с семечками, разломил её на три части и дал каждому из нас по порции. Мы ели какое-то время, прислушиваясь к журчанию воды за окном. Когда амир снова обратился ко мне, Фарук перевёл его слова так:

«Я понимаю, что вы много страдали из-за дел, которые не были вашей виной, — сказал он. — Тем не менее, мир — это забота каждого человека, так же как война — это проклятие каждого человека. Вы проявили достойное восхищения мужество, несмотря на выпавшее на вашу долю горе. За это я вас высоко ценю.

Когда до меня дошли слухи о засаде, я начал искать выживших, надеясь найти хотя бы одного, кто мог бы рассказать мне о случившемся. Простите, что не нашёл вас раньше: рабов у халифа много, и неизвестно, какому хозяину были проданы выжившие, если таковые вообще были. Можете быть уверены, что в своих поисках я был столь же беспощаден, как палящее полуденное солнце. Там, где я прошёл, не осталось даже тени!

«Боюсь, предательство, о котором предупреждал губернатор в письме, действительно существует. Но оно исходит не от халифа. Я могу это убедительно доказать, но пока примите мои заверения в том, что это так. Из того, что вы мне рассказали, и из того, что я уже узнал, представляется вероятным, если не полностью неоспоримым, что Комес Никос действует в союзе с армянской группировкой в пределах арабских границ. Что касается нападения, я убеждён, что сарацины не причастны к нему. Те, кто напал на вас, были армянами».

Полагаю, мое туповатое непонимание было очевидным; Садик, наблюдая за моей реакцией, медленно кивнул, а затем что-то очень быстро сказал Фаруку, который сказал: «Эмир просит вас принять это предположение — по крайней мере, на данный момент».

«Как вам будет угодно, господин Садик, — сказал я, — но почему эти армяне хотят это сделать? Я не вижу выгоды от такого предательства».

«Ответ остаётся неясным», — признал эмир. «Тем не менее, я не сомневаюсь, что мы скоро раскроем их цели: деяния, совершённые во тьме, не могут оставаться скрытыми при свете. Тем временем знайте, что я предпринимаю шаги, чтобы предупредить и халифу, и императора об этом предательстве. Будем надеяться, что моё предупреждение не запоздает».

«А теперь, мой друг, — любезно заключил он, — ваш достопочтенный врач предостерёг меня от переутомления. Мы поговорим ещё очень скоро».

Фарук попытался встать, но я остался сидеть. «С вашего позволения, лорд Садик, — твёрдо сказал я, — я был не единственным, кто выжил в засаде. Есть и другие, мои хорошие друзья, всё ещё рабы на рудниках».

«Их судьба, как и судьба всех людей, остаётся в руках Аллаха», — ответил амир, когда Фарук передал мою обеспокоенность. «Но, судя по тому, что рассказал мне Фейсал, думаю, могу сказать вам, что на руднике больше не будет убийств и пыток. Надсмотрщик был трусом и глупцом; без сомнения, он заслужил постигшую его участь. Новый надсмотрщик не скоро забудет пример своего предшественника».

«Когда их могут выпустить?» — спросил я, извиняясь за прямоту вопроса. Фарук нахмурился, но всё равно передал мой вопрос.

«Что касается их освобождения, — сказал Садик, — я прошу вас отнестись с пониманием к тому, что это очень сложный вопрос. Это может занять некоторое время, но я посмотрю, что можно сделать. Будьте терпеливы, мой друг. Всё будет так, как велит Аллах».

На этом моя аудиенция у Садика закончилась. Я хотел задать амиру ещё несколько вопросов, но Фарук взглядом предостерёг меня от этого; быстро встав, он пожелал благословений дня от имени лорда Садика, и мы ушли. Когда я оказался в большом зале, врач вывел меня из покоев амира. Когда мы прошли достаточно далеко, он сказал: «Давайте немного пройдёмся. Солнце ещё не припекает, и вам будет полезно подышать свежим воздухом».

«Спасибо, Фарук, — раздражённо ответил я, — но я бы предпочёл вернуться в свою комнату, если ты не против. Я устал». По правде говоря, мне хотелось обдумать всё, что я узнал.

«Пожалуйста», — настаивал врач. «Возможно, я смогу рассказать вам что-то полезное». Он медленно кивнул, когда я смягчился, затем, взяв меня за руку, повёл меня со словами: «Пойдем, я покажу тебе жемчужину дворца — усладу и для слуха, и для глаз!»

50

Мы пересекли просторный зал и прошли через высокий изогнутый дверной проём, очутившись в ином мире. Зелёный, густо затенённый, изобилующий тенями, сад эмира был прохладным убежищем среди угнетающей жары и пыли земли за высокими стенами. Обезьяны и попугаи порхали тут и там среди верхних ветвей листопадного полога. Вода блестела и пела среди теней, стекая по ручейковым каналам, собираясь в тёмные лужицы, скрытые под пилообразными пальмами и цветущими лианами с раскидистыми листьями. Плавная песня журчащих струек мягко ласкала слух, напоминая о мире и покое. Многочисленные переплетающиеся дорожки, вымощенные плоскими камнями, вели к ленивому блужданию вокруг большого пруда, где властные лебеди безмятежно скользили по колышущейся на ветру воде.

Фарук повёл нас сначала по одной тропинке, потом по другой, сворачивая наугад, пока мы не оказались далеко за пределами дворцового комплекса и без всякого лишнего шума. Свернув в тенистую беседку, он сел на каменную скамью и предложил мне место рядом с собой. «Давайте немного поговорим, — предложил он, — прежде чем продолжить прогулку».

Небольшая утренняя нагрузка меня почти истощила, и я был благодарен за отдых. «Это великолепно», — заметил я, устраиваясь на низкой скамейке.

«Эмир — человек многих талантов, — сказал Фарук, — и архитектура — не последний из них. Этот дворец был построен по планам, которые он нарисовал собственноручно, как и сад. Здесь нашли свой дом растения и деревья со всех уголков Персидской империи. Это живое произведение искусства».

Он огляделся вокруг, оценивая достоинства сада, которые, без сомнения, были скрыты от моего неискушённого взгляда. Через мгновение его губы сложились, замерли и вырвались. Мы немного помолчали, прежде чем он сказал: «Путь жизни редко бывает прямым, я нахожу. Он всегда извилист и неожиданных поворотов».

Казалось, это не требовало никаких комментариев с моей стороны, поэтому я промолчал. Пока я сидел в пятнистой тени, благоухание сада медленно проникало в меня. Через некоторое время Фарук продолжил: «Мы живём в трудные времена, друг мой».

«Верно», — ответил я.

«Как справедливо заметил эмир, вы многое претерпели по делу, о котором почти ничего не знаете. Вы хотите объяснений и, без сомнения, их заслуживаете». Он не дал мне возможности прокомментировать его замечание, а сразу продолжил: «Однако вы должны понимать, что лорд Садик в настоящее время не может дать вам желаемого отчёта. Я уверен, что он займётся этим вопросом, как только освободится. А пока, возможно, вы позволите мне оказать небольшую услугу в этом отношении?»

Его слова были тщательно подобраны, пусть и несколько уклончивы, но всё же пробудили моё любопытство. «Конечно», — великодушно ответил я. «Пожалуйста, продолжайте».

«Как ни странно, наш великий халиф аль-Мутамид, как и амир, — человек многогранно одарённый. Поверьте, его достижения — легенда. Но он всё же человек. Поэтому, думаю, вы согласитесь, что человеку, совмещающему несколько профессий, трудно одинаково преуспеть во всех».

«Такой человек — большая редкость», — признал я, поскольку Фарук, по-видимому, хотел убедиться, что я понял его слова, хотя то, почему он продолжал говорить так, словно произносил официальную речь, озадачивало меня.

«К сожалению, аль-Мутамид, возможно, не такой уж редкий персонаж, как считает его народ».

«Понимаю. Некоторым, полагаю, может быть трудно принять эти человеческие ограничения», — рискнул я, подражая тону Фарука. «Такие люди могут, например, принять одно лишь упоминание о слабости за измену».

«Или хуже!» — быстро вставил он. «Ваш интеллект, словно стрела, проник в самую суть дела, причем так же быстро».

«В стране, где я родился, подобные вещи не редкость, — сказал я ему. — Там, где правят короли, низшие люди всегда должны быть осторожны. По-настоящему великодушный господин — чудо света».

«Именно!» — поспешил Фарук. — «Аль-Мутамид — талантливый поэт, и его каллиграфия намного превосходит всё, что было создано за последние сто лет! Двести! И его диспуты на богословские темы по праву известны далеко и широко». Он помолчал, желая, чтобы я понял.

«Конечно, — согласился я, — при таком количестве интересов трудно уделять равное внимание более приземлённым вещам. В силу необходимости одни начинания будут процветать, а другие — чахнуть».

«К сожалению, так всё и обстоит», — согласился Фарук. «Всё же, Бог милостив. Нашему халифе повезло иметь брата, который взял на себя ответственность за государственные дела, которыми занятый халиф, в силу обстоятельств, не может заниматься сам».

«Кажется, это великолепное соглашение, — заметил я, — которое позволяет обоим мужчинам полностью посвятить себя занятиям, к которым они лучше всего приспособлены».

«Клянусь Аллахом!» — воскликнул Фарук. «Ты полностью постиг истину».

«Тем не менее, я не понимаю, почему это должно вызывать у Амира Садика излишнее беспокойство. Мне кажется, он мог бы адресовать вопросы, которые его касаются, любому из них, избавив другого от ненужного беспокойства».

«Увы, — печально ответил Фарук, — всё не так просто. Видите ли, хотя Абу Ахмад и является братом халифа, он не имеет права обладать той властью, которую ему время от времени приходится присваивать.

«Я понимаю, что это сделало бы положение Абу несколько щекотливым».

«Амир Садик — последний в длинном и славном роду сарацинских принцев, и при рождении он поклялся служить только халифе, и только ему. Его преданность должна оставаться вечной и не поддаваться подозрениям».

"Конечно."

«Если бы даже самый незначительный намек на то, что эмир питает противоречивые чувства, достиг халифа, смерть Садика последовала бы так же быстро, как ночь следует за днем».

«Так быстро?» — размышлял я.