Другой голос пробрался в моё сознание – Гуннара или Харальда, я не мог разобрать, кто именно, – кричал во весь голос. Слова, правда, были странными, и я не мог разобрать, что именно он говорит. Густая чёрная туча опустилась на меня, и я сделал глубокий вдох, а потом ещё один, жадно, зная, что это будет мой последний вздох.

Я почувствовал, как лезвие топора ударило меня по спине. Как ни странно, боли не было. Напротив, я почувствовал облегчение, потому что ужасное напряжение в верёвках исчезло.

Ах! Я подумал: вот как всё заканчивается. Боль просто прекращается, и ты умираешь. Возможно, я уже мёртв. Если так, то почему я всё ещё слышу крики?

47

Я почувствовал, как моё тело подняли и опустили на землю. Туман в глазах рассеялся, и я увидел, что сижу на пропитанной кровью земле, прислонившись спиной к плахе; надо мной стоял незнакомец, смуглой кожи, в длинном синем одеянии и плаще, с белым тюрбаном.

Мой разум был затуманен; я не мог понять, что происходит вокруг. Я услышал чей-то быстрый голос и, обернувшись, увидел человека, сидящего на прекрасном белом коне с копьём в руке, с суровым и гневным лицом. С ним были четверо конных воинов в синих тюрбанах, с копьями и длинными синими щитами.

Мне пришло в голову, что это тот самый человек, которого я видел накануне. По-видимому, он вернулся и был не очень доволен увиденным; он сидел на коне и громко ругал главного надсмотрщика. Они спорили по-арабски, так что я не понимал, о чём они говорят, но главный надсмотрщик кричал и грозил кулаками незнакомцу на коне.

Незнакомец в белом тюрбане, с мрачным лицом и прищуренными глазами, повернулся в седле и жестом подозвал воина, стоявшего надо мной. Воин тут же начал развязывать мои запястья и лодыжки. К нему быстро присоединился другой воин, и вместе они подняли меня на руки. Я не мог стоять, поэтому им пришлось меня нести.

Разъярённый яростью, главный надсмотрщик бросился к двум воинам, поддерживавшим меня. Он сделал быстрый шаг, и я увидел блеск клинка в его руке. Ещё несколько шагов, и он доберётся до нас. Я ничего не мог сделать, чтобы предотвратить нападение. У меня не было ни сил, ни ума даже крикнуть, чтобы предупредить своих защитников.

Затем произошло нечто любопытное: когда главный надсмотрщик замахнулся рукой для удара, в центре его груди появился острый металлический наконечник. Он содрогнулся, сделал шаг-другой вперёд, а затем остановился и посмотрел вниз, наблюдая, как из торчащего наконечника растекается ярко-красное пятно крови. Нож выпал из его руки, и он вцепился в торчащий в груди предмет, царапая его пальцами.

Главный надсмотрщик, пошатнувшись, сделал ещё один шаг вперёд и рухнул на колени. Глядя на меня, он издал сдавленный крик и упал лицом вниз в пыль. Длинное древко копья торчало вертикально посреди его спины. Рабы в один голос закричали, в восторге от того, что их мучитель повержен.

Человек в белом тюрбане направил своего коня туда, где лежал упавший надсмотрщик, и поднял его копье, даже не вставая с седла. С копьем в руке он предостерегающим голосом позвал стражников и надсмотрщиков, которые наблюдали за происходящим, а затем жестом приказал двум воинам, державшим меня, следовать за ним. Они отнесли меня к лошади и усадили на нее. Я не мог сидеть прямо, а лишь сполз на шею животного и цеплялся за него из последних сил. Вскоре мы уже неслись по узким улочкам шахтерского поселения к воротам – один воин вел мою лошадь, а другой ехал рядом, удерживая меня в седле. Полет был почти таким же болезненным, как и любые избиения, и я кричал на каждом шагу.

Не знаю, как далеко мы убежали – оказавшись за воротами, я потерял сознание и больше ничего не помню, пока не проснулся в смутных сумерках. Незнакомец в белом тюрбане стоял рядом со мной на коленях, прижимая к моему лбу мокрую тряпку. Увидев, что я проснулся, он поднёс к моим губам чашку и дал мне воды.

«Хвала Аллаху Милостивому, — сказал он, — ты бодрствуешь на земле живых».

Я смотрел на лицо этого человека, пока он говорил, и вспомнил, где видел его раньше – с эмиром, в Трапезунде. «Я тебя знаю», – сказал я ему, и мой голос прозвучал хриплым шёпотом.

«Я тоже тебя знаю. Я Фейсал», — ответил он. «Я искал тебя».

«Почему?» — спросил я.

«Это должен сказать лорд Садик», — ответил он.

«Друзья мои…» — сказал я, внезапно вспомнив Гуннара и Дугала. Я попытался сесть; боль пронзила глаза, и я упал назад, тяжело дыша. Плечо словно пронзили раскалённым железом.

«Я ничего не знаю о ваших друзьях, — прямо ответил Фейсал. — Но скажите, епарх Никифор умер?»

Не в силах говорить, я кивнул.

«Мы везем вас к амиру. Он в Джафарии, это в нескольких днях езды отсюда».

Я собралась с духом, чтобы возразить. «Пожалуйста, — прохрипела я, — я не могу оставить друзей».

Фейсал, казалось, не слышал. Он поднялся и сказал: «Отдохни и наберись сил».

Хотя я проспал остаток дня, к ночи моё состояние ухудшилось. Я больше не мог поднять голову, не говоря уже о том, чтобы стоять, и мне было больно дышать. Всё тело пульсировало от боли, особенно в плече и глубоко в груди. Проснувшись при свете костра, я обнаружил Файсала, сидящего рядом со мной, с тёмными глазами, затуманенными тревогой.

«Выпей это», — сказал он, предлагая мне чашку. «Я также принёс тебе немного еды».

Я поднял руку и потянулся к чашке, и боль пронзила меня от локтя до шеи. Слёзы навернулись на глаза. Я откинулся назад, стоная и задыхаясь.

«Пожалуйста», — сказал Фейсал и принялся расстегивать мою одежду. Хотя он действовал очень осторожно, даже малейшее движение заставляло меня вскрикнуть. Он бросил быстрый взгляд и откинулся назад. «Это плохо», — сказал он мне. «Кости вашей руки смещены со своих мест. Я могу помочь вам, если вы позволите, но предупреждаю, будет очень больно».

Не представляя себе ничего более мучительного, чем то, что я уже пережил, я молча согласился. Фейсал оставил меня, и я на мгновение услышал тихие, настойчивые голоса, прежде чем снова потерять сознание. Вернувшись через некоторое время, он разбудил меня и сказал: «Лучше всего сделать это побыстрее».

Опустившись передо мной на колени, он жестом подозвал двух мужчин, сопровождавших его, чтобы они меня обслуживали. Они подняли меня, посадили, один обнял меня за талию, а другой обнял за грудь. «Возьми это в зубы», — велел Фейсал, вложив мне в рот туго сложенную ткань. Удовлетворившись этими мерами предосторожности, Фейсал взял мою руку в свои ладони и медленно поднял её до уровня плеча. Я вздрогнул и впился зубами в ткань, но не закричал.

Медленно-медленно Фейсал повернул мою руку. Боль вспыхнула яркими вспышками; я почувствовал, как он сжал мою руку сильнее, и закрыл глаза.

Без малейшего предупреждения он резко выдернул мою руку. В тот же миг мужчина, державший меня за грудь, оттянул меня назад. Я услышал скрежет, когда моя рука поддалась. Я думал, что потеряю сознание от боли. Фейсал мгновенно отпустил меня, и боль утихла. «Вот», — сказал он, вынимая тряпку из моих зубов, — «кость вернулась на место».

Затем они скрестили мою руку на груди и обвязали её длинной полосой ткани, оторванной от одного из их плащей. После этого я упал навзничь, весь в поту и дрожа от усталости. Фейсал накрыл меня плащом, и я проспал до рассвета, пока мне не принесли воды и немного хлеба, обмакнутого в мёд. Я смог проглотить немного и почувствовал себя немного бодрее.

Я не мог стоять. Каждая конечность была избита, а каждый сустав жестоко вывихнут. Синяки на моей коже были тёмного, сине-чёрного цвета, и не было ни единого участка кожи, который бы не изменил цвет; из-за отёка кожа лопнула в нескольких местах. Фейсалу не понравился вид моих ран, и он сказал мне об этом. «Я боюсь за тебя, друг мой», — сказал он. «Думаю, нам больше не стоит здесь оставаться».

Поскольку я совершенно не годился для седла, они соорудили нечто вроде переноски из широкого куска прочной ткани, перекинутого между двумя лошадьми и каким-то образом привязанного к седлам. Меня усадили в эту перевязь, словно младенца в колыбель, и мы отправились в путь.

Фейсал явно стремился добраться до Джафарии, потому что мы не останавливались весь день, а на следующий день остановились лишь однажды. Я лежал в своей слинге, то приходя в сознание, то теряя его. Всадники были такими искусными наездниками, что я почти не чувствовал ни малейшего толчка или толчка, а лишь плавно покачивался в такт ритмичным покачиваниям лошадей.

Непрекращающаяся, барабанная боль в суставах и мышцах – каждая часть моего тела была либо избита, либо растянута – усилилась на второй день. Правое плечо всё ещё пульсировало, а боль в груди постепенно сменилась жжением, затрудняющим дыхание. Периоды бодрствования становились короче, а сон – глубже; я мог проснуться, но лишь с огромным усилием, и со временем эти усилия казались бессмысленными. В короткие периоды ясности сознания я полагал, что мы движемся быстро, но не мог определить, в каком направлении. Мы отдыхали лишь ненадолго в самое жаркое время дня и двигались далеко за полночь.

Однажды я проснулся, открыл глаза и увидел полную луну, висящую надо мной, словно сияющее лицо, идеально круглую, сияющую бледно-золотым светом на фоне глубочайшей синевы неба. Сотни тысяч звёзд сияли, словно серебряная пыль, рассыпанная щедрой рукой. Я не знал, нахожусь ли я всё ещё в своей перевязи или лежу на земле, и испытывал непреодолимое желание узнать, что это такое, но вскоре потерял сознание, так и не найдя разгадки этой тайны.

Прошёл ещё один день – или, может быть, тот же самый день, или один из длинной череды дней, насколько я мог судить, – и мы прибыли во дворец эмира. Не могу сказать, какой дорогой мы ехали и сколько времени длилось путешествие – два дня, четыре, а может быть, меньше или больше – это было за пределами моего понимания.

Могу сказать с уверенностью лишь то, что я внезапно проснулся и обнаружил, что меня несут по обшитому панелями коридору под аккомпанемент приглушённых голосов. Меня привели в маленькую, пустую комнату, где меня положили на накрытый тюфяк. Солнечный свет проникал в комнату через узкую щель вентиляционного отверстия; пылинки лениво кружились в резком луче света. Те, кто нёс меня в комнату, ушли, и я на мгновение остался один.

Голова казалась сделанной из камня, покрытого свинцом; я попытался, но не смог её поднять, и это усилие вызвало волны чёрного головокружения. Я закрыл глаза – лишь на мгновение, или мне так показалось, – а когда я снова их открыл, мою одежду забрали, и теперь я был накрыт тонкой белой тканью. Моя рука всё ещё была привязана к груди обмотанной тканью, и то немногое, что я мог видеть из остального тела, было сильно опухшим и обесцвеченным; сине-чёрные синяки приобретали отвратительный фиолетовый цвет. Прозрачная жидкость сочилась из тех мест, где моя кожа лопнула от опухоли. Во рту было сухо, а глаза жгло – действительно, я чувствовал, будто меня медленно поджаривают изнутри.

Я услышал какое-то движение рядом с собой, и появился Фейсал; он присел на корточки у моей кровати, с сомнением вглядываясь мне в лицо. «Ты не спишь, друг?»

Я открыл рот и попытался ответить, но не смог издать ни звука. Фейсал, видя мои затруднения, поднял мою голову и поднёс к моим губам неглубокую миску. В миске была медовая вода, которую я выпил, и это, казалось, развязало мне язык. «Где я?» — спросил я; голос, который я услышал, был не моим; по крайней мере, я больше не узнавал его.

«Дворец лорда Садика», — ответил он. «У тебя сильно болит?»

Мне потребовалось мгновение, чтобы об этом подумать. Да, решил я, боль есть – постоянная, настойчивая, пульсирующая боль в каждой конечности и мышце, – но я к ней привык. «Не больше, чем прежде», – ответил я тем же хриплым, хриплым, незнакомым голосом.

«Амир хочет сообщить вам, что он отправил гонца за врачом из Багдата. Он прибудет завтра, если будет угодно Аллаху. Тем временем мы сделаем всё возможное, чтобы сохранить вам жизнь. Вы должны помочь нам в этом, съев и выпив то, что вам дадут. Вы понимаете, что я говорю?»

Я кивнул.

Фейсал на мгновение замер, и на его лице застыло выражение глубокого оценивания; будь я лошадью, не думаю, что он дал бы за меня много. «Эмиру важно, чтобы ты выжил», — сказал он, словно меня нужно было уговаривать. Наконец он поднялся, чтобы уйти, но, подходя к двери, добавил: «Казимайн искусна в исцелении. Лорд Садик повелел ей ухаживать за тобой до прихода лекаря. Делай, что она скажет».

Он оставил меня, но я слышал, как он разговаривал с кем-то в коридоре. Через мгновение голоса стихли, и в комнату вошла молодая женщина. Она несла небольшое медное блюдо с лепешками и фруктами, а также маленькие медные миски. Опустившись на колени, она поставила блюдо рядом со мной и начала рвать хлеб длинными пальцами.

Закончив, она взяла кусочек хлеба, обмакнула его в одну из мисок и поднесла ко рту. Я открыл рот, и она меня накормила; хлеб был мягким, а соус – сладким. Я жевал и глотал, после чего процесс повторялся, пока я не закончил. Затем она дала мне ещё глоток и приготовилась накормить меня ещё хлебом. Внезапно меня охватило изнеможение; сон, словно океанская волна, потянул меня в свои тёмные глубины. «Хватит», – пробормотал я, пытаясь не зажмуриться.

Молодая женщина положила хлеб обратно, взяла медный поднос и встала. «Спасибо, Казимейн», — прошептала я на своём языке.

Думаю, я назвал её по имени, и она удивилась, потому что она задержалась, с любопытством посмотрев на меня, прежде чем повернуться и исчезнуть из виду. Это выражение удивленного любопытства надолго захватило мои разбитые мысли – гораздо дольше, чем кто-либо мог себе представить. Это было последнее, что я видел, или помнил, что видел, на очень долгое время. Ночью, поздно ночью и в одиночестве, я провалился в лихорадочный сон, от которого меня не могли разбудить.

48

Одинокий и во тьме я бродил, потерянный и ничего не ведающий дух, и облака неведения несли меня куда угодно. Я спустился в царство мёртвых, во владения потерянных душ, которые в прежние времена закончили свою жизнь в подземном мире тенями в безрадостной, безнадежной вечности. В этом состоянии я выстоял: за пределами забот, за пределами чувств, за пределами всех желаний… кроме одного: отомстить тому, кто меня предал.