Этот вопрос терзал меня весь день; я всё вспоминал это лицо и думал о нём, пока солнце не стало клониться к закату в пыльном небе, и стражники не вернулись, чтобы снова нас избить. Как и прежде, нас подняли на столб и принялись бить деревянными палками. Разница была лишь в том, что на этот раз они били по уже израненной и повреждённой коже, которая успела распухнуть. Поэтому вторая порка оказалась ещё болезненнее первой.

Однако твёрдое место во мне отказывалось сдаваться; я не кричал. Я также не выдержал всей тяжести наказания, ибо после того, как пытка началась всерьез, боль стала невыносимой, и я погрузился в блаженное забвение. Следующее, что я помню, – это как на меня льётся вода, чтобы привести меня в чувство. Я проснулся от пульсирующей боли, каждая мышца и кость горели от боли. Когда первая волна боли прошла, я обнаружил, что небо потемнело, и что за нами ухаживает невысокий человек в большом чёрном тюрбане. Мужчина дал нам каждому глоток воды, придерживая наши головы, чтобы мы не захлебнулись, когда вода хлынет нам в горло. Утолив нашу жажду, он осмотрел наши конечности. Там, где кожа лопнула от отека, он втёр в рану успокаивающую мазь.

Это было сделано под молчаливым надзором главного надсмотрщика, который стоял перед своим домом, наблюдая за всем, что для нас делалось. Убедившись, что ни одна кость не сломана, коротышка повернулся к своему начальнику, низко поклонился и удалился, бормоча что-то себе под нос.

Стражники снова связали нас по рукам и ногам и оставили мучиться всю ночь. Боль в избитом теле не давала мне уснуть всю ночь, и я лежал на боку в пыли – слишком больно было двигаться, но слишком больно, чтобы лежать неподвижно – думая, что смерть будет милостью, в которой нам, конечно же, будет отказано.

Я также думал, что наказание, которое мы претерпели, намного превосходило любое преступление, которое мы могли совершить. Мы посягнули на стражника, я не отрицаю этого, но то, что нас подвергли такому жестокому наказанию, было абсурдом, которого я не мог понять. Это казалось мне бессмысленным, но, с другой стороны, я размышлял, мало что из происходящего в этом мире вообще имело смысл. Верить в это… было абсурдом.

На рассвете следующего утра нас разбудил звук рога – кажется, трубы. Откуда-то со склона холма доносился глухой, похожий на колокольный, звон, словно кто-то бил по железному бруску. Вскоре весь шахтёрский посёлок пробудился. Люди вышли из домов и собрались на одной стороне пыльной площади перед жилищем главного надсмотрщика. Я услышал чей-то стон рядом со мной и, повернув голову, увидел, как Гуннар просыпается и оглядывает собравшуюся толпу.

«Похоже, сегодня у нас будут свидетели наших пыток», — заметил я.

«Их сюда привели не наши пытки, — ответил Гуннар. — Они пришли посмотреть, как мы умрём».

Конечно, он был прав. Вскоре начали прибывать и другие рабы, занимая места напротив жителей поселения на другой стороне площади, где они выстроились рядами за стражниками, которые их привели. Я искал глазами Кадока и других монахов, Харальда и Морских Волков, но никого из них не видел в толпе.

Когда все заняли свои места, появился главный надсмотрщик в сопровождении своего подручного с хмурым взглядом, который руководил вчерашней пыткой. Этот человек ходил с поднятыми руками, пока все не замолчали; затем он уступил место главному надсмотрщику, который вышел вперёд и произнёс короткую речь. В заключение глава шахты хлопнул в ладоши. Из толпы зевак вышли трое. Двое из них несли деревянный брусок, а третий – изогнутый меч, вдвое больше обычного. Клинок этого огромного меча был отполирован так, что блестел в утреннем свете.

«По крайней мере, нам не придётся терпеть ещё один день избиений», — заметил Гуннар. «Не думаю, что я смог бы это вынести».

Он говорил так, будто его добродушие иссякло. На самом деле, он исчерпал свою жизнь. Однако нам не суждено было умереть быстро и безболезненно. Как только рядом установили плаху, на площадь вывели двух лошадей. Я не понимал, что это значит, но Гуннар знал.

«Я слышал об этом», — сказал он и объяснил, что жертву привязывали к двум лошадям, которых затем гнали в противоположных направлениях, тем самым растягивая тело приговорённого между ними. Когда кости спины достаточно разошлись, несчастного разрубили мечом пополам. «Несчастный иногда умирает не сразу», — добавил он.

Дугал не шевелился, и я хотел его разбудить, но передумал и оставил спать. Пусть наслаждается тем небольшим покоем, что ему осталось, подумал я; по крайней мере, он войдет в мир славы отдохнувшим.

Как и случилось, его отдых закончился почти сразу. Как только лошадей подвели к месту, где мы лежали, четверо стражников подошли к нам и, схватив Дугала, резко разбудили его. Он задохнулся от боли, вызванной грубым обращением, и его голова безвольно упала вперёд.

И тогда я решил, что делать. Собрав последние силы, что у меня оставались, я поднялся на колени. Меня охватила чёрная волна боли, когда я поднял голову. Поставив одну ногу на землю, я стиснул зубы и замер, шатаясь и дрожа, как младенец. Мука от этого простого действия вызвала у меня слёзы; я услышал грохот в голове и каким-то образом сделал шаг вперёд.

«Возьми меня!» — сказал я, и мой голос прозвучал хрипло.

Охранники повернулись и уставились на меня; один из них сказал что-то, чего я не понял, а остальные вернулись к своему делу и оттащили Дугала прочь.

«Оставьте его в покое!» — закричал я, чуть не рухнув от усилий. «Возьмите меня лучше».

Мой крик встретился с другим. С другой стороны двора главный надсмотрщик окликнул стражников и указал на меня посохом. Четверо стражников тут же отпустили Дугала и бросились на меня. Я повернулся к Гуннару. «Прощай, Гуннар Вархаммер», — прошептал я из последних сил. «Я рад, что знал тебя».

«Не говори «прощай», Эддан, — сказал он, с трудом поднимаясь на колени. — Жди меня в ином мире. Мы вместе отправимся к твоему Богу».

Я кивнул, бросив последний взгляд на своих избитых друзей. Затем охранники схватили меня за руки и потащили к плахе. Мы прошли мимо места, где лежал Дугал. Я увидел, что он снова потерял сознание. «Прощай, брат», — сказал я, хотя знал, что он не слышит. «Ты всегда был мне верным другом, Дугал».

Мы добрались до плахи, меня бросили на землю и начали скручивать мне руки. Они почти закончили работу, когда со двора, где собрались рабы, послышался шум. Я услышал крики и, к своему удивлению, узнал и голос, и слова.

«Стой!» — крикнул голос. «Позволь мне занять его место».

Краем глаза я заметил фигуру старика, ковылявшего вперёд так быстро, как позволяло его измученное тело. Через мгновение я понял, что это епископ Кадок. Мантия и плащ исчезли, как и камбутта с орлом наверху, но голос его был по-прежнему сильным и властным. Один из стражников бросился ему наперерез, но главный надзиратель жестом велел ему выйти.

«Возьмите меня лучше», — быстро сказал Кадок, тяжело дыша от усилий, прилагаемых при переходе через двор. Я понял, что ему нездоровится, потому что глаза его были затуманены, а дыхание — прерывистым и хриплым. Он подошёл ближе, жестом давая понять главному надсмотрщику, что тот должен объяснить свои слова. «Я займу его место. Я займу все их места. Возьми меня, а они уйдут», — сказал он, предлагая себя.

«Пожалуйста, епископ Кадок, так будет лучше», — умолял я. «Я доволен и готов умереть. Бог оставил меня, и у меня ничего не осталось. Пусть это закончится сейчас».

Надсмотрщик перевёл взгляд с одного на другого и, видимо, решил, что на мне ему придётся работать больше, чем на Кадоке, потому что он скомандовал что-то грубое, и стражники схватили епископа. Отняв у меня верёвку, они связали старика.

«Кадок!» — начал я. — «Это неправильно, что ты...»

«Послушай меня, Эйдан», — мягко сказал он. «Времени мало». Я хотел возразить главному надзирателю, но Кадок остановил меня, сказав: «Я умираю, Эйдан. Я почти умер».

«Епископ Кадок…» — воскликнул я в агонии.

«Мир, брат, — успокаивал он. — Я достиг конца своей жизни и готов присоединиться к своему королю. Но ты, Эйдан, должен жить. Тебе ещё многое предстоит сделать, и твоя жизнь только начинается».

Его руки были связаны, его грубо повалили на землю и связали ноги. Кадок, казалось, не замечал жестокого обращения. «Ты был выбран верно, брат. Не сомневайся в этом. Бог не оставит тех, кто призывает Его имя. Держись за Него, Эйдан. Он — твоя опора и твоя сила».

Его подняли на плаху и положили на неё лицом вниз, так что его худые плечи и ноги свисали по бокам. Верёвку продели через тугие кожаные путы, связывавшие его руки, а другую – между лодыжек; затем их привязали к конской упряжи.

«Всегда помни, — сказал он, в последний раз поворачиваясь ко мне лицом, — твоя жизнь была куплена дорогой ценой. Помни об этом, когда тебя одолеют сомнения. Прощай, Эйдан».

Затем он повернул голову и закрыл глаза. Я услышал знакомое гудение молитвы «Отче наш».

Главный надсмотрщик отдал приказ, и стражник с кнутом в руке подошёл к плахе, отталкивая меня. Я не выдержал и упал на землю, где, мучаясь, катался на израненной спине. Другой стражник, высокий, мускулистый, темнокожий сарацин, занял место по другую сторону плахи. Он протянул руку и принял кривой топор.

По кивку главного надсмотрщика, сторож ямы издал клич, обращаясь к лошадям. Его кнут в тот же миг разогнулся, и треск эхом разнёсся по двору. Рабы разом закричали. Лошади рванули вперёд. Тело бедного Кадока натянулось, как тряпка. Кнут снова щёлкнул, когда сторож ямы погнал лошадей на работу.

Тело Кадока с ужасающим хрустом сломалось, кости и сухожилия подкосились. Услышав это, высокий стражник одним быстрым движением взмахнул топором над головой и опустил его. Удар, однако, оказался неточным: лезвие глубоко вонзилось в бок доброго епископа чуть выше бедра, оставив ужасную рану. Из раны хлынула кровь и внутренности.

Кадок вскрикнул. Кнут снова щёлкнул, и лошади потянули его ещё сильнее. «Kyrie!» — закричал он, и его громкий голос кричал не от боли, а от победы. «Kyrie eleison!»

Не в силах отвести взгляд, я с ужасом смотрел, как изогнутый клинок снова взмахнул, на этот раз попав Кадоку в поясницу. Кости с хрустом разлетелись, и лошади пошатнулись. Я увидел поток ярко-красного, сверкающего на солнце, когда тело епископа раскололось надвое.

Кадок издал последний крик, когда передняя часть его отрубленного туловища, внезапно освободившись, качнулась вперёд. «Кирие!» — выдохнул он, и дыхание жизни покинуло его лёгкие.

Арабские зеваки подняли крик, похожий на «Бисмиллях», повторяя его снова и снова. Рабы, выстроившиеся напротив ликующей толпы, погрузились в угрюмое молчание, когда две половины тела доброго епископа сняли с лошадей и оттащили в сторону, оставляя за собой тёмный след в пыли. Мой рот наполнился горькой желчью, желудок сжался, но в животе не было ничего, что могло бы вызвать рвоту. Я подавился.

Пошатнувшись, я почувствовал, как мои руки схватили и быстро связали крепким кожаным ремнём. Меня охватил онемевший ужас; я поднял глаза, чтобы встретить торжествующую, насмешливую ухмылку стражника, и истина обрушилась на меня: жертва Кадока была бессмысленной, и я был следующим, кто должен был умереть.

Главный надсмотрщик не собирался проявлять милосердие; он убил старика, который изжил себя как раб, и, столь же несомненно, теперь он убьёт и нас. Жест епископа, столь величественный и бескорыстный, выражение предельного сострадания, оказался поступком неловкого старого дурака. Это была правда, жестокая, как сарацинское солнце, палящее белый пыльный квадрат, губя всё своим неумолимым взглядом.

Мой разум содрогнулся от ужаса. Мне предстояло умереть, как Кадок, разрубленному пополам, словно мясная кость, а мои внутренности вывалились на пыльную землю. «Ублюдок!» — плюнул я главному надсмотрщику, и ярость, пылающая во мне, пылала с силой раскаленного солнца. «Чёрт вас всех побери!»

Самодовольный араб лишь рассмеялся и жестом приказал своим людям связать мне ноги. Они повалили меня на землю и схватили за ноги. Я попытался пнуть их, но ноги были избиты и онемели от перенесённых пыток, я едва мог их согнуть, и в следующее мгновение меня подбросило в воздух и положили на окровавленный плахой.

Я слышал, как Гуннар что-то кричал, наверное, желая вселить в меня храбрость, но не мог расслышать, что именно. Я слышал лишь бешеный стук собственного сердца, бешено колотившегося в ушах. Я чувствовал, как верёвки продевают между моими запястьями и лодыжками и закрепляют. Я мог думать только о том, что это не моя судьба; моя смерть была предопределена. То, что я так жалко покинул жизнь, было вопиющей несправедливостью.

Веревки натянулись.

Мои руки и ноги напряглись. Через мгновение лошади помчатся вперёд, и зловещий клинок вонзится мне в бок.

Образы пронеслись в моем сознании в безумном, бессмысленном потоке. Я мельком увидел зеленые холмы Ирландии и лица моих братьев-монахов, направляющихся к часовне. Я увидел Дугала, шагающего по пастбищу с ягненком на руках и смеющегося. Я увидел епарха Никифора, чистящего апельсин длинными пальцами. Я увидел сына Гуннара Ульфа, бежавшего с удочкой по тропинке к пруду, и Ильву, кормящую гусей мукой, которую она держала в переднике. Я мельком увидел Харальда Булл-Рёха, стоящего под красивым носом своего корабля-дракона, и пурпурные холмы Византии, туманно окутанные вдали. Наконец, я увидел свою руку, работающую над листом тщательно отпечатанного веленевого листа за моим столом в скрипториуме, и перо, дрожащее в свете свечи.

Щелчок кнута сторожа ямы снова привёл меня в себя, и я почувствовал внезапную, жгучую боль в плечах и спине. Я чувствовал, как натягиваются сухожилия в боках. Верёвки скрипели, когда лошади тянули сильнее.

Я снова услышал щелчок кнута, и жидкий огонь хлынул в мои вены. Мгновенно каждая мышца и кость охватил огонь. Я вскрикнул, и мой голос странно отозвался в ушах – словно хриплый звук бараньего рога, когда в него трубят. Звук повторился, и я подумал: «Как странно издавать столь недостойный звук в момент смерти».