Вспоминая прошлое, он начал рассказывать мне обо всём, что произошло с тех пор, как я видел его в последний раз. Он описал ночной налёт и его последствия, сказав: «Мы потеряли только двоих: Брокмал и Фаолан были убиты; Фаолан умер на месте, а Брокмал последовал за ним примерно через день. Мы похоронили их в Нанте и продолжили путь, взяв с собой троих братьев из аббатства, чтобы пополнить наше число. Прости нас, Эйдан, мы думали, они взяли тебя в рабство».

«Воистину, именно это они и сделали».

«Я хотел пойти и найти тебя, но епископ Кадок сказал, что теперь ты в руках Божьих, и что мы никогда тебя больше не найдем».

«Кадок! Он ещё жив? Где он?»

«Он жив, да, и он здесь, — сказал мне Дугал. — Мы все здесь — по крайней мере, те из нас, кто остался».

Хотя я и боялся ответа, я должен был знать. «Сколько-сколько их здесь?»

«Только четыре», — последовал ответ. «Кадок, Бринак, Ддеви и я».

«А остальное?»

«Мертвы… все мертвы».

Сердце у меня сжалось, когда лица моих братьев-монахов снова промелькнули перед моим внутренним взором. Я увидел их снова такими, какими видел при жизни: каждый улыбался и смеялся, перекликаясь с другими, выражая им приветствия товарищества и доброй воли. Я увидел их и пожалел об их гибели. Их больше не было: Маэл, Финтан, Клинног, Брокмал, Коннал, Фаолан, Киаран, Гвилим – всех их больше не было.

«Друг в Константинополе сказал мне, что десять из вас там побывали».

«Да, были», — мрачно подтвердил Дугал. «Жаль, что мы там не остались; монахи были к нам добры, и мы многому у них научились — и сами их научили».

"Что случилось?"

«Я не знаю всего», — ответил он. «Епископ Кадок подал прошение о встрече с императором, чтобы вручить ему книгу и подать апелляцию по поводу некоторых других вопросов, которые подготовили бритты. Я не могу сказать, в чём заключались эти вопросы, но Бринах знает».

«Вы видели императора?»

«Нет», — он медленно покачал головой, — «мы никогда этого не делали. Дворцовые чиновники сообщили Кадоку и Бринаху, что на рассмотрение нашей просьбы потребуется время. Нас пригласили пожить у монахов в храме Христа Вседержителя, поэтому мы решили подождать. Через некоторое время к Кадоку пришёл один из придворных. Он попросил показать нам принесённые нами дары и был очень любезен. Епископ показал ему книгу и посетовал на потерю серебряного кумтаха. Этот человек сказал, что к нашей просьбе отнесутся более благосклонно, если дар будет возвращён. Он сказал, что постарается помочь нам его заменить».

«И он это сделал?» — подумал я, почуяв несомненный запах предательства.

«В самом деле», — с готовностью и без злобы подтвердил Дугал. «Он организовал для нас поездку в Трапезунд, где, как говорили, лучшие серебряных дел мастера империи помогут нам сделать новый переплёт для благословенной книги».

«Кто должен был помочь вам в Трапезунде?» — спросил я, начиная волноваться. «Его звали… как его звали?»

«Кажется, я никогда об этом не слышал», — ответил Дугал, пожав плечами. «Он был кем-то вроде мага…» Он замолчал, пытаясь подобрать слово.

«Магистр?» — предположил я. «Магистр Сергий?»

«Тот самый человек!» — воскликнул Дугал. Воспоминания о печальных событиях всплыли в его памяти, и он торжественно заключил: «Мы подошли к Трапезунду, но так и не достигли города. Саразинские пираты напали на наш корабль у самого берега. Тех из нас, кого не убили на месте, доставили сюда». Он посмотрел на меня, и к нему вернулась частичка прежнего духа. «Я и не думал увидеть тебя здесь, Дана. Поистине, это чудо».

«А другой человек, тот, который организовал вашу поездку, его звали Никос?»

«Да», — подтвердил Дугал с изумлением. «Откуда вы это знаете?»

«Это не так уж удивительно, как ты думаешь, Дугал, — с горечью ответил я. — Те же люди помогали и нам. Теперь я понимаю, что они с самого начала помогали себе сами».

«Вы хотите сказать, что они нас предали?» — Дугал был искренне недоверчив. Такая возможность никогда не приходила ему в голову. «Ты, конечно, ошибаешься, Эйдан. Не понимаю, зачем кому-то предать горстку бедных монахов».

«Я тоже, Дугал». Я согласился и рассказал, как на нас напали люди, подстерегающие нас на дороге. «Нас привёл туда Никос, и только Никосу удалось спастись. Он действительно сбежал ещё до того, как началась резня».

Высокий монах покачал головой в растерянности и смирении. «Если бы я знал, что эта книга погубит стольких, я бы собственными руками бросил её в море. И подумать только, я защищал её от всего…»

Потребовалось время, чтобы понять смысл слов Дугала. «Но сохранилось ли оно до сих пор?»

«Так и есть», — подтвердил Дугал, мрачно взглянув на Гуннара. «Несмотря на постыдное обращение, и не благодаря некоторым».

«Вы уверены? Вы знаете, что это правда?»

«Да, книга сохранилась. Кадок хранит её; он её спрятал».

«Вы не можете иметь в виду, что оно здесь!»

«Именно это я и имею в виду».

«Здесь?» — настаивал я. «В этой адской дыре?»

«А где же ей ещё быть?» — спросил он. «Не волнуйтесь, книга в безопасности и останется таковой. Никто не знает, что она у нас».

В этот момент Гуннар застонал и проснулся. Он с трудом поднялся. «Эй!» — крикнул он, вырываясь из цепей.

«Тишина», — успокаивал я. «Успокойся. Их пока нет. Отдохни».

Он огляделся, моргая, оценивая наше затруднительное положение. Увидев Дугала, он нахмурился и прислонился спиной к скале, но ничего не сказал.

Дугал прищурился. «Как ты можешь разговаривать с этим…» — он замялся, — «с этим кровожадным варваром?»

«Послушай меня, Дугал, — серьёзно заявил я. — Гуннар — мой друг. Он спасал мне жизнь не раз и не два, а много раз, часто во вред себе. Он варвар, это правда, но он также верующий, и это, надо сказать, ему в пользу. Я доверяю ему так же, как и тебе».

Дугал нахмурился и отвёл взгляд. «У тебя, без сомнения, другой взгляд на вещи», — признал он. Он помолчал мгновение; я видел, как шевелятся его губы, и через мгновение он сказал: «Я всё равно хотел бы знать, как ты здесь оказался, брат».

«Это долгая и нудная история, Дугал, — сказал я, и отчаяние разверзлось передо мной, словно глубокая и чёрная пропасть. — Ты уверен, что хочешь её услышать?»

«И солнце всё ещё встаёт на небе?» — спросил он. «Ну, брат, теперь мы вместе, но кто знает, чем закончится этот день?»

«Хорошо», – согласился я со вздохом и начал рассказывать ему о своём пребывании среди датчан, о том, как я стал рабом сначала Гуннара, а затем короля Харальда, и о грандиозном замысле короля Морского Волка напасть на Константинополь. Я рассказал ему о встрече с императором и о том, как ярл Харальд дал Базилю серебряный кумтах в качестве залога в одном судебном споре, а викингские ладьи стали частью императорского флота.

Я говорил долго, время от времени останавливаясь, чтобы пересказать Гуннару то, что говорил, а тот лишь хрипловато хмыкнул в знак согласия. О, как приятно было снова говорить на родном языке. За это короткое время я сказал больше, чем за многие дни. Я вкратце рассказал Дугалу о своих нескольких днях в городе, о сделке Харальда с императором и многом другом, и наконец закончил: «Нас послали в Трапезунд телохранителями епарха Никифора, который вёл мирные переговоры с сарацинами».

Мы, вероятно, говорили бы бесконечно, но солнце палило невыносимо, и наши языки прилипли к нёбу от недостатка воды. Гуннар, у которого от перенесённого удара ужасно болела голова, предупредил нас, чтобы мы берегли последние силы, поэтому мы закрыли глаза, прислонились к скале и стали ждать.

День закончился белым заревом, которое постепенно перешло в насыщенный жёлтый цвет по мере того, как солнце садилось за изрезанную линию холмов. Тени наползали на нас и скрывали, и ночь медленно затягивала нас в своё тёмное сердце. Мы оставались прикованными к скале всю ночь. Я спал беспокойно, иногда просыпаясь, чтобы взглянуть на огромную, ослеплённую звёздами небесную чашу. Мне казалось, что все небеса смотрят на нас сверху вниз, безжалостные, холодные и безмолвные. Ни один радостный свет не омывал и не успокаивал нас; вместо этого жёсткий, беспощадный, суровый в своём осуждении взгляд насмехался над нашими страданиями.

Я вспомнил, как молился под этим же светом, представляя себе ангелов, жаждущих донести мои молитвы до небесного престола. Но больше нет. Боль в плечах и в моей посиневшей коже была ничто по сравнению с душевными муками. Если бы это хоть как-то помогло, я бы излил свои страдания Владыке Душ. Ха! Лучше взывать к звёздам, Эйдан, и просить пощады у ветра; в любом случае ответ будет один и тот же.

Я узнал, что несчастье не знает покоя. Оно неугомонно и непрестанно множится. Если я на мгновение вообразил, что мои страдания скоро прекратятся, истина тут же ударила меня в лицо: мои мучения только начинались.

Они пришли за нами на рассвете.

46

Шесть стражников и надсмотрщик шахты, которого Дугал схватил с поличным, прибыли на рассвете очередного знойного дня. Надсмотрщик, с одной стороны лица в синяках и синяках, смотрел на нас сверху вниз со злобной ухмылкой; он произнёс длинную речь, которую мы не поняли, затем жестом подозвал стражников, следующих за ним. Они подскочили, сняли с нас оковы и связали каждого по отдельности; наши руки были скрещены и связаны в запястьях. Затем, пропустив свои посохи через наши руки, с охранниками с обеих сторон, они полупонесли, полупотащили нас прочь.

Нас привели в большой дом на краю поселения стражников. На пустом дворе перед побеленным домом стоял толстый деревянный столб с железным кольцом наверху. Оставив Гуннара и Дугала лежать в стороне, они прижали меня к столбу и, взяв длинную кожаную верёвку, привязали мне руки к одному концу, а другой продели в кольцо. Столб для порки был в полтора раза выше человеческого роста, так что, когда верёвку натягивали, я оказывался растянутым во весь рост, опираясь только на кончики пальцев ног.

В это время я заметил, как из дома вышел главный надсмотрщик шахт и, скрестив руки на груди, наблюдал за происходящим. Под его взглядом меня раздели догола, и охранники начали дубасить меня деревянными палками – сначала медленно, чередуя удары, по очереди, то одну, то другую, ударяя куда попало. О, но они были точны. Вскоре на моём теле не осталось ни одного места, которое не было бы избито, кроме головы; полагаю, они не хотели сбить меня с ног, поэтому избегали бить по голове, чтобы я не потерял сознание и, таким образом, не подвергся их пыткам. Они также не прокалывали кожу, потому что потеря крови имела бы тот же эффект, и было ясно, что они хотели как можно дольше продлить агонию.

С ноющей болью первых ударов я ощутил беспомощное отчаяние жертвы; тщетность, сильная, как боль, охватила меня, когда я испытал самую жалкую беспомощность. Моя душа содрогнулась от ужаса перед собственной слабостью. Слёзы навернулись на глаза, и мне стало стыдно за свои слезы. Я кусал губы, чтобы не закричать, всей душой желая, чтобы это испытание прекратилось.

Однако по мере того, как избиения продолжались, вскоре стало очевидно, что мои мучители лишь разогревались; удары становились всё резче и точнее. Снова и снова меня били по тем местам, где я наверняка чувствовал наибольшую боль: по предплечьям, голеням, коленям, локтям, рёбрам. В то же время верёвка натянулась ещё туже, и меня оторвало от земли, так что я не мог опереться ни на один палец ноги.

С каждым ударом моё тело неудержимо дёргалось и раскачивалось, но я снова получал удар, продолжая раскачиваться. Охранники рассмеялись. Я услышал их голоса, разносящиеся по двору, и вся моя жалость к себе исчезла без следа, поглощённая внезапным всплеском раскалённой ярости.

Никогда я не испытывал такого гнева. Будь это пламя, весь шахтёрский посёлок был бы сожжён дотла, каждый дом и все жители: мужчины, женщины и дети. Я стиснул зубы, пока кровь не потекла по подбородку на грудь, и всё же не закричал. Далеко-далеко, словно издалека, на огромной дистанции, я слышал, как Дугал молится за меня, моля Бога о моём спасении. Это было лишь бессмысленным актом отчаяния, и я презирал его бесполезные молитвы.

Когда меня наконец свалили, все мои раны разошлись и слились в один огромный синяк, который пульсировал во мне с каждым хриплым, прерывистым вздохом. Ослеплённый болью, я не мог нормально видеть; однако я был в сознании – какая-то часть моего разума продолжала осознавать. Я знал, что мои конечности целы и ни одна кость не сломана. Я знал, что Дугал сейчас подвергается тем же пыткам, что только что перенёс я.

Я также понял, что стал другим человеком, ибо безумная ярость пожрала меня изнутри, и мое сердце стало холодным и твердым, как тлеющий пепел.

Закончив с Дугалом, а затем и с Гуннаром, они связали нам руки за спиной и привязали их к лодыжкам. Нас заставили стоять на коленях на солнце в самое жаркое время дня. Моё сознание блуждало; иногда я понимал, где нахожусь и что произошло, а иногда мне казалось, что я один в лодке посреди моря. Я даже чувствовал, как волны колышутся подо мной, то поднимая мою маленькую лодочку высоко, то опуская её обратно.

Пока я лежал на дне лодки, мне показалось, что одинокое облако плыло перед солнцем; тень прошла надо мной, и я открыл глаза, увидев, что облако имеет необычную форму и плотность. Разбуженный этим любопытством, я снова взглянул и увидел, что у облака лицо человека, а его белые волны – складки тюрбана; два темных глаза на этом лице смотрели на меня с глубоким беспокойством и тревогой. Это озадачило меня, ибо я не мог придумать, почему мои мучители могли бы так расстраиваться из-за моего положения.

Я услышал голос, похожий на жужжание насекомого, и понял, что человек, чьё лицо парило надо мной, говорит. Казалось, он обращался ко мне, но я не мог понять, что он говорит. Затем он поднял голову и заговорил с кем-то ещё. Да, он обращался к кому-то другому; его лицо исказилось от гнева, когда он отвёл от меня взгляд. Кто-то крикнул, и человек крикнул в ответ, исчезая из виду. У меня не было сил поднять голову и посмотреть, куда он делся. Но даже когда он исчез, мне пришло в голову, что это было лицо, которое я знал – я видел этого человека раньше – у него было имя, и это было имя, которое я знал, но не мог произнести. Кто он?