Мы могли общаться друг с другом таким образом, потому что никто другой не понимал датского языка. Большинство стражников немного знали греческий, а некоторые говорили на нём бегло. Со временем я начал выучивать пару слов из арабского языка, но никто не знал, что говорят друг с другом Морские Волки, и Харальд считал это благом, поскольку это означало, что ни один греческий раб или арабская стража не сможет нас выдать. Он утверждал, что это значительно облегчит наш побег, когда придёт время.

Когда мы не замышляли побег, мы придумывали для Никоса изощрённые пытки. Этот предатель умирал тысячу раз, и каждая смерть была ужасающе мучительнее и мучительнее предыдущей. Мысли о мести заставляли многих людей проводить бесконечные дни изнурительного и изнурительного труда.

Постепенно сезон прошёл, и пустынная земля на мгновение покраснела – крошечные пятна багряных и золотых цветов усеяли унылые склоны холмов, – а затем солнце вошло в свой летний дом, и жара начала безжалостно нас угнетать. Я не мог сравниться ни с пылом Морских Волков, ни с их жадностью, поэтому работа шла плохо. С течением лета в шахтах становилось жарко и душно; пыль душила меня, темнота ослабляла зрение. Я постоянно ударялся локтями и коленями, руками и ногами о камни, а масляные лампы жгли мне волосы. Тусклый блеск серебра казался мне скудной компенсацией за потерю свободы и медленное голодание.

Гуннар переносил трудности легче меня, сохраняя спокойствие и подбадривая меня, когда я падал духом. Чтобы отвлечься от своих страданий, он заставлял меня говорить с ним о Христе, что я и делал, поначалу неохотно, но со временем обнаружил, что поддерживать такую злобную злобу стало утомительно. Конечно, я всё ещё чувствовал холод и чёрствость в душе, и моя обида на Бога усилилась, а не уменьшилась. Но богословские споры давали нам занятие, а это, я считаю, и есть лучшая часть выживания.

В минуты затишья, когда охранники были рядом, он обдумывал всё, что я ему рассказывал. Затем, за едой или когда мы добирались до работающей жилы – вдали от глаз и ушей охранников – он задавал мне вопросы, которые приходили ему в голову. Так мы и действовали, и он начал приобретать навыки аргументированной аргументации. У него был практический ум, не быстрый и не находчивый, но твёрдый и не отягощённый посторонней философией. Поэтому большая часть того, что я ему рассказывал, воспринималась им в свежую голову, а те немногие суеверия, которые у него были, легко рассеивались. Короче говоря, он проявил подлинную склонность к обсуждаемому предмету.

Хотя я больше не верил… нет, я всё ещё верил, но, будучи отверженным Богом, как бы изгнанным из очага веры, я, к своему удивлению, обнаружил, что могу произносить слова веры и объяснять их, не чувствуя, как они меня трогают. Возможно, странно так злиться на Бога и в то же время охотно участвовать в разумных рассуждениях о Нём и чудесах Его путей, но так оно и есть. Любопытно также, что интерес Гуннара к вере возрастал по мере того, как угасал мой собственный.

С наступлением лета рудная жила, которую разрабатывала наша группа, истощилась. Восьмерых из нас отвели в другую шахту неподалёку и заставили работать вместе с пятьюдесятью или более рабами, которые трудились там. Эта шахта была больше той, которую мы покинули, с большим количеством шахт, туннелей и коридоров. Среди рабов были булгары, греки, несколько чернокожих эфиопов и ещё несколько человек. Мы с Гуннаром никогда раньше не видели чернокожих, но, привыкнув к ним, сошлись во мнении, что в целом они были красивой расой. Возможно, рабство заставляет человека смотреть на такие вещи по-другому, но, если не считать смуглого оттенка кожи, они казались скорее похожими на нас, чем нет.

Однако мы редко их видели, потому что надсмотрщик шахты был суровым и жестоким хозяином, который заставлял их вставать до рассвета, чтобы начать работу; так что к нашему приходу они уже трудились вовсю. Кроме того, их заставляли работать засветло, так что нам приходилось уходить из шахты раньше них.

Через несколько дней после начала работ в новом карьере Гуннар обнаружил особенно продуктивную жилу, расположенную в конце длинного туннеля, который давно не разрабатывался. Мы пробирались туда на четвереньках, сжимая в руках масляные лампы и толкая перед собой инструменты.

Когда мы дошли до конца шахты, Гуннар встал. «Смотри, Эддан», — сказал он, поднимая лампу. «Здесь нет крыши».

Стоя рядом с ним, я поднял глаза и увидел, что шахта действительно вышла в широкую расщелину, вершина которой, если она вообще была, находилась где-то высоко над нами, теряясь во тьме, которую не могли пронзить наши слабые фонари. «Здесь, кажется, много серебра», — заметил он. «Мы найдём…»

«Слушай!» — прошипел я.

"Что такое-"

«Тсс! Тихо!»

Мы прислушались на мгновение, высоко подняв лампы в тишине.

«Ничего нет...» — начал Гуннар.

«Вот и снова!» — настаивал я. «Слушай!»

Слабое эхо звука, которое я слышал, уже затихало, и больше он не раздавался. «Ты слышал?» — спросил я.

«Это была капающая вода», — подтвердил Гуннар.

«Не вода», — ответил я. «Пение… кто-то пел. Похоже на ирландский».

«Ты слышишь что-то», — ответил он, помещая лампу в выдолбленную кем-то выемку. «Там капала вода. Пойдём, найдём немного серебра, а то нам сегодня нечего будет есть».

Мы работали весь день, и хотя я всё время внимательно прислушивался, я больше не слышал этого звука; не слышал его и на следующий день, когда мы вернулись в шахту. Однако три дня спустя надсмотрщик шахты заставил нас пойти в другую шахту, неподалёку от того места, где работали другие шахтёры. Жилы здесь были настолько переплетены, что существовало множество сообщающихся комнат и коридоров, и звук легко, хотя и сбивчиво, распространялся из одной в другую. Мы только нашли подходящее место и начали работать, когда я снова услышал пение. Гуннар признался, что действительно что-то слышал, но это было совсем не похоже на пение. «Скорее на плач или рыдания», — сказал он.

Я так разволновался, что опрокинул лампы и пролил большую часть масла. «Теперь придётся снова заливать», — вздохнул я, ведь это означало долгий путь обратно к первичной шахте.

«Тогда нам нужно поторопиться, — напомнил мне Гуннар, — иначе нам придется пробираться в темноте».

Мы оставили инструменты и вернулись в главную галерею к масляной ванне. Когда мы подошли, у чана стояли ещё двое рабов, поэтому мы ждали своей очереди. Как раз в этот момент появился надсмотрщик и начал сердито кричать на нас. Полагаю, вид четырёх рабов, стоящих без дела, его оскорбил; возможно, он подумал, что мы пытаемся уклониться от работы, потому что бросился на нас, размахивая кнутом.

Удар плетью схватил меня за горло, прежде чем я успел увернуться; меня сдернули на землю. Стражник, под чьим менее подозрительным надзором мы наполняли лампы, подбежал и принялся бить остальных деревянной палкой. Первый удар пришёлся по Гуннару, который упал рядом со мной, схватившись за голову. Двое других рабов, неуклюже пытаясь защититься, оттолкнули стражника в сторону. Видя, что справились с ним так легко, они для пущей убедительности несколько раз пнули его.

Это действие привело надсмотрщика в ярость; он начал ругаться и кричать как безумный, яростно махая кнутом. Двое других рабов, видя, какой переполох они вызвали, убежали, быстро растворившись в тени, а мы с Гуннаром катались по земле, извиваясь под плетью. Я услышал крики и увидел, что несколько рабов поблизости пришли посмотреть, в чём дело. Я приподнялся на четвереньках и, вместе с Гуннаром, попытался увернуться от кнута и его обезумевшего обладателя.

К сожалению, это действие было воспринято как попытка избежать дальнейшего наказания. Надсмотрщик, в ярости брызжа слюной, возобновил свою яростную атаку. Я почувствовал, как плеть хлестнула меня по плечам – один раз, другой и ещё раз. Боль озарила мои глаза багровыми огненными шарами. Я катался по земле, сцепляясь с Гуннаром, к которому был прикован за лодыжку. Мы не могли двигаться достаточно быстро, чтобы увернуться от плети.

Каждый жгучий удар плетью терзал мою плоть. Глаза наполнились слезами, и я ничего не видел. Я начал кричать, чтобы меня прекратили бить. Я кричал по-гречески, и по-датски, и по-гречески. Я кричал на всех известных мне языках и молил о пощаде.

И о чудо из чудес, мои крики были услышаны!

Вдруг я услышал крик, похожий на «Cele De!». Порка мгновенно прекратилась: внезапно, в середине удара, кнут натянулся, и рука надсмотрщика замерла. Раздался странный треск, и, в моём несколько смутном видении, разъярённый араб словно оторвался от пола и повис в воздухе.

Он завис надо мной на мгновение, его растерянное лицо округлилось и покраснело; он задыхался, но не мог дышать. Внезапно надсмотрщик отлетел в сторону, и я больше его не видел. В тот же миг, как он исчез, надо мной возникло другое лицо – лицо, которое, без сомнения, было похоже на кого-то из моих знакомых.

Всё ещё корчась от боли, я жадно глотал воздух, чтобы не потерять сознание. С моих губ сорвалось имя. Я произнёс его.

«Дугал?»

45

Дугал!» Я перекатился на колени, напрягая мышцы, чтобы подняться к нему. «Дугал, это я – Эйдан! Это Эйдан!» Я рванулся к нему. «Ты меня не узнаешь, мужик?»

Дугал смотрел на меня, словно на чудовище, восставшее из недр земли. «Эйдан!» — воскликнул он, наклоняясь ближе. «Конечно, я знал, что это ты! Я слышал твой крик и знал, что это, должно быть, Эйдан. Но… но ты…» Он не мог подобрать слов.

«Тот самый, и никакой другой», — ответил я и попытался встать, но ноги не выдержали, и я снова упал. Слёзы навернулись на глаза, и я заплакал, как ребёнок, оттого что снова увидел своего дорогого друга.

Дугал издал такой оглушительный победный крик, что вся шахта содрогнулась от него. Одним рывком он поднял меня и крепко обнял. Прикосновение его рук к моим израненным плечам заставило меня вскрикнуть от боли, после чего он снова поставил меня на ноги.

«Дана!» — воскликнул он. «Господи помилуй, брат, что ты здесь делаешь?»

«Дугал, я с трудом верю, что это ты», — сказала я, смахивая слёзы. «Я была уверена, что тебя убили… в битве… я видела, как ты упал».

«Так я и сделал, но удар не был смертельным». Он так радостно улыбнулся мне, что у меня на сердце потеплело.

Гуннар, все еще лежавший на земле, поднялся на ноги, чтобы встать рядом со мной (поскольку мы все еще были прикованы друг к другу, ему больше некуда было идти), и посмотрел на Дугала с выражением слегка удивленного восхищения.

«Это Дугал, — сказал я ему, — мой брат, монах из Ирландии».

«Я помню его», — ответил Гуннар.

«Да благословит тебя Бог, Эйдан», — пробормотал Дугал, крепко сжимая мои руки. «А я-то думал, что ты пропал навсегда. Ах, как же здорово снова тебя увидеть».

«И ты, Дугал». Я прижала его к себе, чувствуя под своими объятиями твёрдую плоть и кости, словно проверяя, что это не просто призрак. «Ах, брат мой, мне так много нужно тебе рассказать, что я не могу думать, потому что хочу высказать всё сразу».

Мы замолчали, просто глядя друг на друга. Волосы и борода Дугала, как и мои, отросли длинными и лохматыми. Я никогда не видел его без тонзуры, и длинные волосы делали его похожим скорее на Морского Волка, чем на монаха. Его одежда, как и моя, представляла собой лишь грязные тряпки, а сам он был с головы до ног обсыпан каменной пылью, но даже если бы он был покрыт грязью и с бородой до колен, я бы всё равно узнал в нём своё собственное отражение.

Раздался крик от некоторых рабов, наблюдавших через дорогу. Гуннар ткнул меня в бок и сказал: «Кажется, наши беды ещё не закончились».

В яму бросились ещё пять или шесть стражников; араб с деревянной палкой повёл нас вперёд, указывая на нас и на надсмотрщика, всё ещё лежавшего скрючившись на полу, куда его бросил Дугал. Прежде чем мы успели двинуться с места, стражники схватили нас за руки и вытащили из ямы на яркое солнце. Прошло много дней с тех пор, как я в последний раз видел в глаза яркий полуденный свет, и прошло немало времени, прежде чем я снова смог видеть.

Я споткнулся о камни и упал, увлекая за собой Гуннара; мы катались и корчились, поднимаясь на ноги, но снова падали, когда стражники тащили нас вниз по склону. Избитых и ушибленных, изрезанных в сотне мест, нас наконец привели к огромному куску камня, возвышавшемуся над кучей острых осколков, выброшенных из шахт. В разных местах в камень были вбиты железные шипы, к которым были прикреплены цепи и кандалы с железными кольцами. Нас троих приковали к скале и оставили изнывать от жары.

Поскольку солнце стояло прямо над головой, не было даже тени, где мы могли бы укрыться. Поэтому мы сидели, щурясь от слепящего света, и потели, а наша бледная, изголодавшаяся по солнцу кожа медленно приобретала огненно-красный оттенок.

«Прошу прощения, — извинился Дугал через некоторое время. — Я навлёк на нас это несчастье. Если бы я не схватил стражника, нас бы здесь сейчас не было».

«Возможно, так оно и есть, — ответил я. — Но если бы ты не оттащил от меня этого безумца, меня бы, наверное, убили. По крайней мере, мы бы никогда не нашли друг друга».

«Верно, — согласился он. — Это совершенно верно».

«Как ты думаешь, что они с нами сделают?» — подумал я.

«Бог знает», — ответил Дугал. «Что касается меня, мне всё равно, что будет. Для меня это Красное Мученичество, так или иначе». Он помолчал, отгоняя эту мысль. «Ну что ж, мы в руках Божьих, Эйдан. Он позаботится о нас, что бы ни случилось».

При его словах во мне вспыхнул гнев. Но, не желая ему противоречить, я сказал: «Скажи мне, Дугал, как ты здесь оказался? Расскажи мне всё, я хочу всё услышать».

«Хотелось бы рассказать ещё что-нибудь. По правде говоря, нам было легко, по большей части, конечно». Он приоткрыл один глаз, прищурился и посмотрел на меня. «Но тебе, Эйдан, наверняка есть что послушать. Расскажи, как у тебя всё прошло».

«Я сделаю это с радостью, но после тебя, брат. Итак, после того, как Морские Волки напали на деревню и меня утащили, что случилось?»