«Правда в том, — доверительно сказал Бринах, — что мы не писцы. И всё же Великий Король, в своей бесконечной мудрости, счёл нужным включить нас в ваше высокое общество. Надеюсь, вы тоже нас примете». Он слегка склонил голову и любезно положил руку на плечо высокого человека. «Гвилим — ремесленник, для которого специально создавались золото и драгоценные камни». Монах склонил голову в знак признательности за комплимент.

Бринах повернулся к черноволосому юноше: «А, и этот юноша, которого вы видите перед собой, — обладатель редкого и необыкновенного таланта».

«В моей семье уже семь поколений врачи», — объяснил Ддеви, впервые заговорив. «И я седьмой сын моего отца, который тоже был седьмым сыном». Его голос и манеры были тихими, словно намекая на незримую глубину.

«Увы, — сказал Бринах, — я сам не претендую на такие таланты и способности, как мои братья. Моим единственным занятием всегда была учёба, а теперь я обнаружил, что больше ни к чему другому не гожусь».

Хотя его скромность была искренней, я сомневался, что его бы выбрали, будь он таким скромным, как заявлял. Однако прежде чем я успел расспросить его подробнее, он сказал: «Итак, Эйдан, мне говорят, что ты лучший писец, которым может похвастаться Келлс…»

«И не только писец, но и ученый», — вставил Гвилим.

«В Келлсе действительно много прекрасных писцов, — признал я, — и я действительно один из них, хотя и самый молодой и наименее опытный из всех. Мой собственный вклад в книгу невелик по сравнению с вкладом Брокмаля, Либира и некоторых других».

«Но твоё перо коснулось этой благословенной книги, — сказал Гвилим. — Твои руки трудились над ней. Хотел бы я сказать то же самое».

Бринах кивнул, словно это было его главной целью в жизни. Все трое переглянулись; должно быть, они обменялись каким-то знаком, потому что монах наклонился ближе, словно желая поведать секрет. «Могу я вам кое-что рассказать?» — спросил он.

«Конечно, брат Брюнах», — сказал я.

«Те, кого я выбираю себе в друзья, называют меня Брин», — сказал он и жестом подозвал меня ближе.

Я приблизил к нему голову, но прежде чем он успел что-либо сказать, появился брат Диармот. «Полагаю, наш брат оказал вам гостеприимство аббатства», — сухо сказал он. «Мне бы не хотелось думать, что он проявил халатность по отношению к вам, нашим долгожданным гостям».

Бринах снова выпрямился, и улыбка тут же вернулась. «Не бойтесь за нас», — спокойно ответил он. «Нас приняли более чем радушно».

«В самом деле», вставил Гвилим, «мы как будто никогда и не покидали дом».

«Я брат Диармот, и я к вашим услугам. Если вы голодны, я с удовольствием принесу вам что-нибудь поесть».

«Спасибо, брат», — ответил Бринах. «Но нет».

«Может, чего-нибудь выпить?» — настойчиво спросил Диармот. Он посмотрел на меня и слегка улыбнулся. «Я думал, Эйдан предложил, но я с радостью угощу».

«Что ж», сказал Гвилим, «я, пожалуй, соблазнюсь еще немного того превосходного эля, который мы пили вчера вечером».

«Конечно, — сказал Диармот. — Мы с Эйданом принесём чашки. Это меньшее, что мы можем сделать для наших гостей».

«Пожалуйста, позвольте мне помочь вам», — сказал Гвилим, быстро поднимаясь.

«Нет-нет, — непреклонно ответил Диармот. — Вы наши гости. Я не могу позволить вам самим приносить себе выпивку. Эйдан мне поможет».

Упрямый Диармот навис надо мной, словно угроза, поэтому я встал и пошёл за ним на кухню, чтобы наполнить кувшин, пока он ищет чашки. Когда мы вернулись к столу, к трём британцам присоединились другие монахи, и у меня больше не было возможности поговорить с ними наедине. Весь остаток дня я наблюдал и ждал удобного случая, но события не принесли желаемого результата.

В ту ночь я удалился в свою келью, мучимый любопытством, разочарованный и обиженный на Диармота за его злополучное вторжение. Перед сном я молил Христа о прощении за неприязнь к Диармоту и долго лежал, размышляя о том, что собирался мне сказать Бринах.

5

Поднимаясь по склону холма в предрассветной тьме, мы возносимся подобно Христу, восстающему из долины смерти. Мы съеживаемся на вершине холма, словно дрожа в холодных объятиях могилы, ожидая истинного, немеркнущего света воскресения. Мы ждём в тишине, обратив лица к востоку, откуда исходит Спасительное Слово. Далеко за краем мира дневной свет набирает силу, всё растёт и растёт, пока наконец – силы тьмы больше не в силах его сдерживать – не вспыхивает славным животворящим сиянием. Победоносно восходит солнце, Sol Invictus, обновлённое, подобно воскресшему Христу, как и все люди в Судный День. Когда первые золотые лучи зажигают небеса, мы вдыхаем воздух и возносим свои голоса к Золотому Престолу: «Аллилуйя! Осанна! Слава Богу в вышних небесах! Аллилуйя!»

Во главе с епископом Хи, с поднятой камбуттой, мы совершили шествие вниз по холму, распевая по пути «Глорию». Из-за такого количества гостей и посетителей в церкви не хватило места для всех, поэтому, поскольку день был ясным, первая часть мессы прошла под сводом Небес. Были соблюдены следующие части мессы: градуал, за которым последовали чтение Евангелия, а также Credo, Псалмов и Оффертория.

Во время молитв посетители преклоняли колени во дворе, а затем вставали, образуя два ряда у дверей для шествия Гостии и Чаши к алтарю. Епископ Кадок с помощью аббата продолжил службу Таинств у алтаря. Я был среди тех, кто стоял снаружи церкви, но нам было хорошо слышно. Прекрасный голос Кадока разносился по двору и за пределы стен аббатства.

«Quanda canitus», — крикнул епископ, предлагая Чашу Богу, — «прими Иисус Панем…»

Мы преклонили колени в лучах пасхального утреннего солнца, и наши сердца наполнились любовью к Богу. Один за другим мы вошли в церковь и направились к алтарю, где приняли таинства из рук епископа, а затем вернулись на свои места для благословения.

Это была прекрасная и радостная служба. Когда она закончилась, мы пели до тех пор, пока не зазвонил короткий колокол, после чего аббат Фраох пригласил всех наших гостей разделить с нами трапезу.

«Иисус жив!» — прохрипел он, возвышая голос над обычным шёпотом. «Радуйтесь и веселитесь, друзья мои, ибо все, кто уповает на Христа, имеют жизнь вечную. И когда мы однажды соберёмся в Великом Зале Небес, давайте насладимся благословениями щедрой Божьей щедрости в этот светлый пасхальный день — предвкушением праздника Агнца».

С этими словами началось празднование. Чтобы разместить всех гостей, мы притащили из трапезной скамьи и доски и поставили их во дворе. Женщины из слобод помогали поварам и поварам украсить их разнообразной снедью: чёрным хлебом, испечённым особыми пасхальными караваями – круглыми, с крестообразным надрезом сверху; холодными варёными яйцами – символом жизненной силы и обещания; лососём и щукой – свежими, солёными и копчёными в деревянных сковородках; мидиями и устрицами; молотой мукой и кедровыми орешками, сваренными в молоке с яйцом и мёдом; жареной репой, сложенной в дымящиеся кучи; огромными котлами с тушеной бараниной; свининой, говядиной и бараниной, запечёнными с фенхелем, луком и чесноком; гусем в соусе из трав; зайцем, фаршированным сладкими каштанами; петухами, фаршированными кукурузой с шалфеем; жаворонками в бузине; компотами из слив, малины и яблок; и многим другим.

Энгус мак Фергус, владыка королевства, прислал нескольких своих людей с пасхальными дарами: огромными оленьими и кабаньими окороками, чтобы украсить наш пир. Они, не теряя ни минуты, жарили мясо на вертелах над огнём во дворе. Освободившись от этой обязанности, они быстро посвятили себя служению келарю и стали его послушными рабами, усердно трудясь над дубовыми чанами с крепким тёмным элем и сладким жёлтым мёдом. Чаны были установлены на треножниках у входа в зал. Кроме того, поскольку была Пасха, были поставлены кувшины с вином.

Когда всё было готово, Секнаб Руад призвал к тишине и помолился Богу о благословении нашей праздничной трапезы. Затем, взяв деревянные миски, мы прервали долгий пасхальный пост, отведав те блюда, которые пришлись каждому по душе. День прошёл в удовольствии от еды, питья и душевных бесед с друзьями и родственниками. И все, кто собрался в стенах аббатства, были братьями и сёстрами, родителями и детьми, друг другу.

После того, как голод окончательно утих, мы начали играть в игры. Подстрекаемые детьми наших гостей, мы состязались в силе и ловкости: метали колодезный камень, метали копья, занимались рукопашной борьбой и тому подобным. Некоторые из людей господина, все воины, придумали скачки, в которых всадники должны были сидеть в седле задом наперёд. Это оказалось таким увлекательным зрелищем, что скачки проводились несколько раз, чтобы вместить всех желающих. Последний заезд был лучшим, так как многие старшие дети настояли на том, чтобы им разрешили покататься. Чтобы не обижать младших, к нам присоединились несколько монахов, каждый ведя перед собой ребёнка, чтобы с малышом ничего не случилось. Это ещё больше усугубило смятение, и от смеха разнеслась долина. О, это было великолепное развлечение!

На протяжении всего праздника я оставался рядом с Дугалом, мучительно сознавая, как тяжело нам далось время расставания; но, не желая, чтобы грустные мысли омрачали это славное пасхальное торжество, я изо всех сил старался не зацикливаться на этом. Если Дугал и испытывал подобные чувства, то виду не подал, наслаждаясь жизнью вовсю, переходя от чана с элем к скачкам, к столу и обратно. Трёх таинственных гостей – Бринаха, Гвилима и Ддеви – я видел мало. Казалось, они всегда маячили в тени епископа, часто ведя при этом непринуждённые беседы с кем-нибудь из наших старших братьев. Хотя празднество легко протекало вокруг них, эти трое, и особенно Бринах, держались отчуждённо – наблюдали, улыбались, но редко вмешивались в общее веселье.

Так прошёл день, и солнце начало клониться к закату, озаряя западное небо красновато-золотым светом. Наш добрый настоятель созвал весь народ за собой, и мы совершили большое шествие вокруг креста во дворе. Один раз, два, три раза, после чего он собрал всех в круг вокруг креста и произнёс своим скрипучим шёпотом: «Взгляните на этот крест! Конечно, сейчас он голый, но так было не всегда. Я хочу, чтобы вы запомнили, друзья, тот суровый и ужасный день, когда Сын Великого Царя принял на свои плечи тяжесть мира, вися на древе Голгофы!»

Горе и стыд, говорю я! О, сердце моего сердца, твой народ схватил тебя; они связали тебя; они били тебя: зелёный тростник по твёрдой плоти, ненавистный кулак по румяной щеке! Злые шипы стали венцом для священной главы; чужая одежда насмехалась над плечами того, кто нёс на себе тяжкое пятно человеческого греха.

И затем, не сдерживая жажду крови, они схватили тебя, пронзив руки и ноги холодными, жестокими гвоздями. Они подняли тебя высоко над землёй, чтобы ты умер в мучительной агонии, а твой народ беспомощно наблюдал за тобой.

«Ужасное деяние! Создатель мира был оплеван, и смерть похитила свет из его глаз». Голос Фраоха дрогнул, слёзы покатились по его щекам. «Ни гром, ни ветер не сдержали их, ни дождь, ни град не вняли они, как и надломленный голос, взывающий: «Авва, прости их! Не ведают, что творят!»

Острое копье взмыло вверх, глубоко вонзившись в твое израненное сердце. Вода и кровь хлынули по твоим сияющим бокам – вино прощения пролилось за всех – и Прекрасный Божий больше не дышал.

«Тогда тебя снимут с креста – они не могут дождаться, чтобы тебя увезти! Тебя волокли по улицам, завернутого в мешок! Обычные покрывала для тела Верховного Царя Небесного, а не тонкий лен или мягкие меха.

Высеченная в скале гробница станет твоим домом, Возлюбленная. Уединение торфяного дома — твои новые владения там, в роще костей. Солдаты Цезаря стоят на страже у дверного камня, чтобы убийцы не потревожили твой смертный сон.

«Они ещё боятся тебя? Они убили тебя, Владыка всего сущего, и стоят на страже, глядя направо и налево, с дрожащими руками. Тьма опускается на землю. Как же иначе? Свет Жизни заточен в могиле, и жадная ночь полна демонических улыбок.

«Друзья, — прошептал настоятель, и голос его стал тихим от размышлений о той ужасной ночи, — враги света и жизни устроили тогда великое празднество. Их веселье громко разносилось по Небесным Чертогам. И Отец Бог смотрел вниз, охваченный горем. «Смотри, Михаил!» — воззвал он к своему Поборнику. «Они убили моего возлюбленного сына. Это само по себе плохо, но им не следует так радоваться. Разве это справедливо, что зло торжествует по поводу смерти Единственного Праведника?»

И Михаил, Слуга Света, ответил: «Господи, ты знаешь, что это неправильно. Скажи слово, мой король, и я убью их всех своим огненным мечом».

«О, но Всемилостивый прикладывает палец к губам. И вот он: «Терпение, терпение, всему своё время. Я не был бы Богом, если бы беда застала меня неспособным справиться с этой задачей. Только отойдите и посмотрите, что я буду делать».

Верховный Царь Небесный, с разбитым сердцем, взглянул вниз, на эту мрачную рощу. Слеза из его любящего глаза упала в темную гробницу, где покоилось тело его благословенного сына, Князя Мира. Слеза эта коснулась израненного лица Христа, и сладкая жизнь хлынула потоком обратно.

Великий Король повернулся к своему Воину и сказал: «Почему ты медлишь, друг? Ты видишь, как обстоят дела. Отвали этот камень и отпусти моего сына!» Михаил, ударив молнией в землю, коснулся проклятой скалы и одним движением пальца отбросил огромный жернов в сторону.

«Восстань, ты восстал! Христос Победоносный! Ты отбросил мешок и встал. Смерть, эта слабая, презренная тварь, лежала разбитая у твоих ног. Ты отбросил осколки и вышел из могилы, и храбрые воины пали ниц, сражённые зрелищем такой чистой славы!»

Аббат Фраох широко развел руки. «Тысяча приветствий, о благословенный король! Тысяча приветствий, Вечная Юность! Приветствую тебя, Владыка Милости, претерпевший всё, что могла сделать смерть, – за своенравный род Адама ты страдал, да, и с радостью умер. Первенцы Жизни, это нас ты вынес из могилы, каждого из нас, держась за твою широкую спину».