После того, как третьему Морскому Волку перерезали горло, остальные перестали ликовать и смирились со своей участью.

«Вот так я и умру, — подумал я. — Вот так я и умру, наконец, — убитый вместе с варварами неизвестным врагом».

«Христос, помилуй!» — пробормотал я. Слова вылетели из моего рта прежде, чем я успел понять, что говорю, — лишь рефлекс, выработанный долгой привычкой. Я больше не верил и даже не ожидал, что Господь Христос услышит мою молитву, не говоря уже о том, чтобы ответить на неё.

Однако мужчина, стоявший на коленях рядом со мной, услышал мой всплеск эмоций и сказал: «Ты молишься своему богу, Эддан. Это хорошо. Я думаю, что только твой Христос может нам сейчас помочь».

Я смотрел на мужчину, не отрывал от него глаз; голос был мне знаком, но избитое лицо – незнакомо. «Гуннар?» Один глаз был ужасно разбит, кровь стекала по лицу и шее из раны на черепе; губы были разбиты и кровоточили, одно ухо было почти оторвано, а на лбу красовалась отвратительная сине-чёрная шишка. «Гуннар…» Я едва знал, что сказать. «Ты жив!»

«Ещё немного», — прошептал он, вытирая кровь с глаз. «Но если твой Христос спасёт нас на этот раз, то я тоже поклонюсь ему».

В этот момент четвёртого пленника рывком подняли на ноги, чтобы противник в тёмном плаще мог пронзить его копьём. Двое вражеских воинов держали Морского Волка, а третий пронзил его живот копьём.

«Теперь нас никто не спасет», — с горечью сказал я.

«Тогда прощай, Аэддан», — сказал Гуннар.

Несчастный датчанин всё ещё дергался на земле, когда появился предводитель тёмных на гнедом коне. Полагаю, он руководил битвой с безопасного расстояния, а теперь, когда всё закончилось, набрался смелости подойти и осмотреть добычу, какой бы она ни была.

Он подъехал прямо к месту резни пленных и соскользнул с седла. Схватив человека, убившего последнего пленного, он дважды ударил воина по лицу и с силой оттолкнул его. Затем он повернулся и начал кричать на остальных; я видел, как веселье исчезло с их лиц. Они убрали оружие, и резня тут же прекратилась.

«Он быстро работает, этот твой Христос», — многозначительно прошептал Гуннар. «Что он там говорит?»

"Я не знаю."

«Они арабы?»

«Возможно, — ответил я. — Но они говорят не так, как амир и его люди».

Главарь тёмных выкрикнул ещё несколько команд, а затем снова вскочил на коня и ускакал прочь. Оставшихся пленников связали врукопашную верёвкой, сплетённой из кожаных полос. Нас поставили на ноги, пронзив копьями, и заставили, шатаясь, спускаться с холма по ещё тёплым телам павших.

Мертвые лежали кучами на земле: целые семьи, сражённые на бегу, датчане, сбитые плотными боевыми группами, валялись друг на друге. Словно лес опустошил, деревья сровняли с землёй и оставили там, где упали. Женщины, дети и торговцы молча лежали десятками на окровавленной земле, загнанные и убитые, их тела были изрублены, рассечены, сломаны и выброшены. От запаха крови у меня подступила желчь ко рту; меня вырвало, я закашлялся и закрыл глаза, чтобы не видеть этого зрелища.

Боже мой, я стенал внутри себя, за что?

Я слепо пошатнулся по неровной земле, споткнулся и упал на избитое тело – мать с младенцем на руках, пронзённым одним и тем же копьём. Господи, помилуй! – кричал я. Но в тот день не было ни им, ни кому-либо ещё пощады. Бог покинул их, как и всех остальных.

Я прошёл мимо тела епарха, всё ещё лежавшего с копьём в спине, с задумчивым выражением лица. Я услышал сдавленный крик вороны и взглянул на усеянный трупами склон холма, где птицы-падальщики уже начали свой жестокий пир. Я повесил голову и заплакал. Так начался мой долгий мучительный путь к рудникам халифа.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Тень смерти лежит на твоем лице, возлюбленный,

Но Господь Милости стоит перед тобой,

И в его душе царит мир.

Спи, о, спи в тишине всех покоев,

Спи, о, спи в любви всех любовей,

Спи, возлюбленный, во Господе жизни.

44

«Тысяча проклятий на его гниющий труп!» — пробормотал Харальд, резко ударив киркой по камню. «Да снесёт Один его предательскую голову с его никчёмных плеч».

«И скормлю его гончим Ада», — добавил Хнефи и для пущей убедительности сплюнул в пыль. Он поднял кирку и взмахнул ею, словно разя врага.

Харальд высоко взмахнул киркой и снова обрушил её вниз. «Как король, — зловеще провозгласил он, — я всё равно убью предателя, который привёл нас к этому рабству. Один, услышь меня: я, Харальд Бычий Рёв, даю этот обет».

Конечно, он говорил о Никосе; и клятва эта, хоть и искренняя и прочувствованная, была не нова. Мы все слышали это обещание, с небольшими вариациями, сто раз с тех пор, как прибыли в Амиду, где нас продали на рынке рабов Саразена. Датчане считались слишком дикими и варварскими, чтобы использовать их где-либо, кроме как на самой тяжёлой работе. Так Харальд, вместе с печальными остатками своего некогда грозного войска Морских Волков, был выкуплен главным надсмотрщиком халифа и немедленно отправлен на работу в серебряные рудники.

Быть рабом было невыносимым унижением для Харальда, который предпочёл бы смерть тысячу раз, если бы не тот факт, что она лишила бы его возможности мстить, и отмщение тому, кто довёл его до такого позора, стало единственной целью и смыслом его жизни. Ревущий Бык из Скании теперь стремился сохранить жизнь себе и своим немногочисленным людям, надеясь вернуться в Трапезунд, вернуть свои корабли и отправиться в Константинополь, чтобы разорвать тело Никоса на части самым жестоким и мучительным способом.

Ярл Харальд был убеждён, что Никос предал нас врагу, – убеждённость, которую пленные датчане поддерживали с неугасимым рвением истинно верующих. Конечно, я не был инакомыслящим. Я тоже считал Никоса виновным, но не мог понять, почему он так поступил. Сотни людей с обеих сторон погибли, воплощая тёмные замыслы Никоса. Но какая от этого была выгода? Я всё время спрашивал себя. Какую скрытую цель это преследовало?

После злополучного сражения наши пленители неустанно продвигались по пустыне из засушливых холмов и каменистых оврагов. Поселения встречались редко, земля была безлюдной и неприветливой. Мы мало отдыхали и ещё меньше ели; наши пленители давали нам спать и есть ровно столько, чтобы мы могли держаться на ногах. Поскольку на отдых и еду уходило так мало времени, у нас было достаточно времени, чтобы размышлять о нашем положении и шансах на побег, и мы делали это на ходу. Однако все наши размышления в итоге оказались напрасными: мы не сбежали и не узнали, какая судьба нас ожидает.

Через двенадцать или тринадцать дней после засады мы, сбитые с ног и голодные, прибыли в Амиду, с её низкими побелёнными глиняными домами, и нас повели на открытую, продуваемую ветром пыльную площадь, которую они называли рынком. Лишь когда нас вместе с другой группой из тридцати греческих пленников согнали в неровные, поросшие колючками холмы к северу от Амиды, до наших одурманенных голодом умов дошло понимание нашей судьбы: нас отправили на серебряные рудники халифа.

Эти рудники находились недалеко от Амиды, которая, по моим подсчётам, находилась далеко к югу и востоку от Трапезунда, далеко за пределами империи, в глубине сарацинских земель. Некоторые из греков, бывших с нами, знали о рудниках халифа; я слышал их разговоры, и то, что они говорили, не способствовало радостному ликованию.

«Они дали нам смерть», — сказал один раб, худощавый молодой человек с вьющимися тёмными волосами. «Они заставляют тебя работать до изнеможения».

«Мы могли бы сбежать», — предложил пленник рядом с ним, пожилой мужчина. «Это известно».

«Никому не удаётся сбежать из калифских копей», — ответил третий, медленно качая головой. «Потому что любого, кто попытается это сделать, тут же обезглавливают, а стражника, ответственного за это, потрошат его же мечом. Поверьте, они позаботятся о том, чтобы никто не сбежал».

Я передал Харальду то, что говорили греки, на что тот лишь хмыкнул и ответил: «Может быть. В любом случае, я не собираюсь долго оставаться рабом».

Рудники занимали всю узкую, извилистую долину у подножия гряды высоких голых холмов. В долину вела единственная дорога, охраняемая по обеим сторонам сторожевыми постами, на каждом из которых стояло по три-четыре арабских караула. У входа в долину была воздвигнута мощная каменная стена с огромными деревянными воротами, через которые должны были проходить все, кто входил или выходил.

Выйдя за ворота, мы попали в настоящий город из маленьких побелённых хижин, построенных из утрамбованной глины. Там жили стражники и надсмотрщики рудников, многие с семьями, судя по толпам женщин и детей, которые мы видели тут и там на тесных извилистых улочках. Харальд увидел это и рассмеялся. «Они такие же рабы, как и мы!» – крикнул он и призвал всех своих людей помнить об этом.

И всё же мы были рабами, и нас размещали в длинных низких хижинах у входов в различные шахты, которых было много – возможно, несколько десятков – разбросанных по складкам дна долины, а также по склонам и расщелинам самих холмов. Хижины представляли собой всего лишь крышу и заднюю стену с несколькими перегородками; они оставались открытыми спереди, как свинарники; дверей, защищающих от ветра, не было, и люди спали, высунув ноги наружу. Но поскольку мы жили несколько южнее, погода была мягче, и дожди шли редко.

Первый день был взят с подходящим кандалом. Все рабы были закованы в железные ножные цепи, скреплённые железными обручами вокруг лодыжек. Некоторые Морские Волки были настолько велики, что обычные обручи оказались слишком малы, и пришлось сделать более крупные. В качестве дополнительной меры предосторожности, учитывая размеры и свирепость датчан, надсмотрщик решил привязать каждого Морского Волка к другому короткой цепью, чтобы они не могли двигаться так быстро и ловко. Эта мера предосторожности не впечатлила Харальда, который ловко манипулировал парами, чтобы те, кто лучше сражался, сражались вместе.

«Как знать, — пояснил он. — Может, пригодится».

Поскольку я не был воином, меня поставили в пару к Гуннару, который вызвался присматривать за мной.

На следующее утро, на рассвете, закованные в кандалы и цепи, нам выдали инструменты – кирки с короткими ручками для долбления и подрывания, а также небольшие молотки для дробления камня – и повели в шахту, где нам предстояло работать, вместе с дюжиной греческих рабов, в основном рыбаков с острова Иксос, чья лодка сбилась с курса из-за шторма. Охранников было четверо – по двое на каждую группу примерно из пятнадцати рабов, – и у каждой шахты или шахты был надсмотрщик, то есть мы работали под началом пяти зорких арабов. Все стражники были вооружены: одни деревянными палками, другие – короткими кривыми мечами, но у всех были конские кнуты, которыми они владели с ловкостью, выработанной многолетней практикой.

Шахта представляла собой туннель, проложенный прямо в холме и ведущий в большое, похожее на пещеру помещение, от которого во всех направлениях расходились несколько десятков более мелких туннелей. Работа была трудной, но простой. Каждая пара рабов должна была взять древко пальца и, используя кирки и молотки, выковыривать драгоценный металл из неподатливого камня. Чтобы мы могли видеть, что делаем, нам выдали небольшие лампы. Они были грубо сделаны из обожжённой земли и имели фитиль из конского волоса и мерку оливкового масла. Лампы зажигались от факела, который постоянно горел в центре пещеры, рядом с бадьей с маслом, которым заправляли лампы.

Через двадцать дней мои руки огрубели, а волдыри перестали кровоточить; через сорок дней я больше не разбивал пальцы о камни громоздкой киркой. Иногда нам удавалось работать рядом с другими датчанами и разговаривать с ними. Однако чаще всего нас держали порознь, за исключением приёмов пищи – которые представляли собой лишь лепёшки и жидкие, водянистые щи – и ночей, когда нас отводили обратно в хижины спать.

Мы работали каждый день, без отдыха, за исключением самых важных арабских праздников, и тогда не нам, а охранникам был положен день покоя. Эти дни выпадали нечасто и всегда встречались с глубокой, пусть и трогательной, благодарностью. Так проходили дни.

Единственное утешение – если это можно было назвать утешением – заключалось в том, что Морские Волки действительно наслаждались поиском серебра. Они с радостью перекопали бы всю Византию ради такого богатства, если бы знали, где копать. Поэтому они взялись за дело с лукавым энтузиазмом, превосходящим разве что изобретательность, с которой они прятали найденное серебро.

Конечно, они не скрывали всего; ярл Харальд позаботился о том, чтобы они честно отчитывались о своей работе перед нашими саразинскими рабовладельцами. Он сказал, что не стоит вызывать подозрения у надсмотрщиков. «Лучше позаботиться о том, чтобы они были довольны, — посоветовал Харальд, — тогда они оставят нас в покое».

Таким образом, главный надсмотрщик получал изрядную долю серебра, добытого датчанами, и, казалось, был доволен своими новыми рабами – доволен и не подозревал, сколько богатств они на самом деле выкопали. Я не преувеличиваю, когда говорю, что Морские Волки получили вполовину больше, чем отдали. А всё, что они оставили себе, они спрятали до того дня, когда смогут сбежать. Скрывая свои богатства, они проявили гениальность, не уступающую их умению находить сокровища. Воистину, датчане – непревзойденные мастера прятать сокровища.

С нами всегда оставались одни и те же стражники, хотя те, что стерегли нас днём, освобождались от дежурства ночью. Так мы хорошо узнали их привычки и нравы. Именно во время смены караула, когда ночной караул прибывал и располагался, Харальд воспользовался случаем поделиться с ними своими мыслями о прошедшем дне.

Обычно это общение осуществлялось шёпотом, передаваемым от одного человека к другому, хотя иногда – когда стража была совсем невнимательной – Харальд собирал нас вместе, чтобы подбодрить и лично похвалить наши старания. Он настаивал, что важно хорошо постараться, ведь так мы скорее обретём свободу. Никогда не забывайте, настаивал он, что король разрабатывает план побега.