Мужчины, попавшие под оползень, проснулись с криками ужаса и тревоги, когда на них обрушились камни. Однако многие были раздавлены во сне, так и не узнав, что их убило.

Падение прекратилось почти сразу же, как и началось. Последние камни с грохотом упали на землю, и всё стихло, наступила гробовая тишина.

Тишина сменилась стонами раненых. Я выполз из укрытия повозки и увидел, что основание скалы было полностью разрушено оползнем. Я медленно встал и вгляделся в мрак пыльного воздуха; вокруг меня лежали бесформенные кучи обломков камня.

Я осторожно двинулся вперёд, высматривая людей, которым я мог бы помочь. Я сделал два шага и услышал высоко над собой стук падающих камней. Опасаясь, что камнепад начался снова, я поднял взгляд и вместо этого увидел фигуру, быстро отступающую от края обрыва. В тот же миг я скорее почувствовал, чем услышал, резкое движение и отскочил в сторону, когда мимо процокала лошадь. Кто-то сидел в седле, и это был Никос. Он пролетел мимо меня, словно зловещий ветер, и скрылся в пыли и мраке позади.

Времени на размышления не было, потому что я услышал громкий крик, на который тут же ответил рёв множества людей, или так мне показалось. Я обернулся и увидел толпы людей, бегущих вниз по крутому склону перед нами.

Лагерь медленно ожил. Появился епарх. Я подбежал к нему. Он пристально посмотрел на меня в тусклом свете. «Где Никос?» — сердито спросил он.

«Я видел, как он уезжал», — ответил я, указывая назад. «На нас нападают!»

Откуда ни возьмись, появился король Харальд с длинным топором в руке, запрыгнул на ближайшую повозку и заревел, призывая к битве. Через несколько мгновений Морские Волки, хотя и гораздо меньше, чем прежде, бежали повсюду, кричали и призывали своих братьев по оружию подняться на битву.

Тускло сверкая оружием, воины бросились в бой, едва первые враги достигли лагеря. Звон стали о сталь и крики сражающихся наполнили долину и эхом разнеслись по ущелью. У меня не было оружия – и я бы не знал, что делать, если бы оно было – но я решил остаться с епархом Никифором и защитить его, если смогу. Это оказалось нелёгкой задачей, поскольку он настоял на том, чтобы броситься прямо в гущу боя, чтобы оказать помощь.

«Сюда! Сюда!» — крикнул я, оттаскивая его от трудящихся перед нами. Указав на повозку с припасами неподалёку, я сказал: «Оттуда лучше видно». Поспешив к повозке, я остановился, чтобы помочь епарху забраться в ящик, а затем сам поднялся. Мы стояли вместе и наблюдали за этой ужасной схваткой.

Враги не были крупными, по крайней мере, против Морских Волков, но их было много, и они были одеты в тёмные плащи и тюрбаны, что делало их трудноразличимыми в предрассветном свете. Тем не менее, в первые отчаянные мгновения битвы казалось, что превосходящая сила и боевое мастерство датчан одержат верх. Ибо Морские Волки плечом к плечу выполняли свою суровую задачу, каждый защищая незащищённый фланг соседа, отбрасывая наступающего врага всё дальше и дальше, шаг за шагом.

«Видишь, епарх! — воскликнул я. — Их гонят!»

Эпарх, зорко смотревший во мраке, ничего не сказал, но вцепился в бока повозки и уставился на ужасающий боевой танец перед нами.

Я тщетно искал Гуннара; я нигде его не видел и боялся, что он мог оказаться среди погибших во время оползня.

Датчане издали пронзительный боевой клич, и я понял, почему их называли волками. Звук был жутким, вселяя страх в сердца и ослабляя даже самую стойкую волю. Ярл Харальд был бесстрашен, стоя в первых рядах, его топор махал с отточенной и смертоносной точностью. Люди падали перед ним – одни вопили в агонии, другие падали безмолвно, но все с поразительной быстротой. Лезвие топора вонзалось глубоко, его аппетит был ненасытен.

По мере того, как первый пыл битвы утихал, становилось всё более очевидным, что датчане численно превосходили противника даже сильнее, чем я предполагал. Возможно, прибывало всё больше и больше врагов – возможно, в бой вступали резервы, придержанные в первой атаке, – поскольку численность замаскированных врагов, похоже, росла.

Медленно и мучительно ход битвы развернулся против нас. Мы с епархом стояли в повозке и с нарастающим ужасом наблюдали, как «Морские волки» затоплялись и поглощались всё усиливающимся приливом.

«Помолись за них, священник!» — воскликнул Никифор, хватая меня за руку. «Помолись за всех нас!»

Увы, я не мог. Бог оставил меня, и я знал, что мои молитвы упадут, словно бесплодное семя, на твёрдую почву каменного сердца Божьего. Несмотря на всю пользу моих молитв, у меня было бы больше шансов спасти нас всех, если бы я взял копьё, и я прекрасно понимал, каким жалким воином я буду.

Однако меня от дальнейших размышлений о своей никчёмности избавило внезапное появление воина с мрачным лицом, размахивающего окровавленным боевым молотом. «Что ты делаешь?» — крикнул воин. «Убирайся оттуда!»

Меня сдернули с ног, вытащили из повозки, а затем швырнули на землю, где я извивался, пытаясь вырваться. Епарха, брыкающегося от ударов, тоже вытащили из повозки и, едва ли менее мягко, бросили рядом со мной.

«Аэддан!» — крикнул Гуннар. — «Ты убьёшься, если будешь стоять вот так». Прежде чем я успел что-либо сказать, он запихнул нас с епархом под повозку. «Залезай туда, — строго приказал он, — и оставайся, пока я не вернусь за тобой».

Он снова исчез, прежде чем я успел сказать ему хоть слово. Епарх спросил: «Что он сказал?»

«Он сказал, чтобы мы не показывались на глаза, пока он не вернется».

«Но я отсюда ничего не вижу», — пожаловался епарх. Он ещё пару мгновений терпел позор нашего положения, и когда с линии фронта раздался громкий крик, Никифор выскочил из-под повозки с криком: «Я не позволю, чтобы меня видели прячущимся трусом!»

Я побежал за ним, схватил его и потащил обратно к повозке. Мы больше не лезли под неё, но стояли рядом, наблюдая за битвой. Однако то, что мы увидели, наполнило наши рты желчью. Датчан повсюду теснили. Ряды противника всё больше разрастались, и им грозила полная подавленность.

Прямо на наших глазах раздался ещё один громкий крик, и тёмный враг хлынул, как один, отбросив защитников на десять шагов. Ещё один крик, ещё один рывок, и передовая шеренга прогнулась и обрушилась. Сопротивление было сломлено, и наша оборона оказалась под угрозой неминуемого сокрушения.

Харальд был хитрым военачальником; он не позволил бы так легко себя окружить. Осознав опасность, он заревел и начал призывать к отступлению. Викинги отступили и вскоре уже шли по дороге. Гуннар побежал к нам. «Битва проиграна», — сказал он, тяжело дыша. «Мы должны бежать, пока можем. Сюда. Вперёд!»

С этими словами он развернул меня и начал толкать перед собой. «Сюда!» — крикнул я епарху. «Он нас защитит!»

Мы бежали обратно по дороге, мимо обломков камней, которые теперь обозначали могилы датчан, купцов и их семей, спасавшихся бегством. Уцелевшие торговцы, видя, как меняется ход боя, уже бежали вверх по холму; я видел их перед собой, согбенных под бременем, которое они пытались спасти.

Первые торговцы добрались до вершины холма и бросились бежать. Видя, как они убегают, мы все бросились бежать ещё быстрее, чтобы спастись.

Увы и горе! Этому не суждено было сбыться.

Едва убегающие торговцы скрылись из виду, как снова появились, летя вниз по склону и крича всем, чтобы те повернули назад. Не понимая смысла их криков, мы прошли ещё несколько шагов. Через два удара сердца перед нами возникло войско врагов, столь же большое, а может быть, и большее, чем то, что шло позади. Казалось, они выпрыгнули из холма, чтобы стремительно обрушиться на нас.

«Лежи!» — крикнул Гуннар, прижимая меня к земле, хотя сам бежал навстречу нападающим. Поднявшись, я потянул эпарха на землю рядом с собой, и мы затаились, прижавшись к земле у обочины дороги, пока торговцы и торговцы, вопя от ужаса, хлынули обратно. Некоторые всё ещё несли свои товары на спинах.

Оказавшись между двумя вражескими силами — одним позади и еще более многочисленным спереди, датчане не имели иного выбора, кроме как сражаться до последнего человека или сдаться.

«Морские волки» не склонны сдаваться.

Харальд собрал своих людей – теперь их было меньше восьмидесяти, как я прикинул, – и возобновил бой. Ревя, словно бешеный бык, он призвал Одина в свидетели своей доблести, а затем вместе с оставшимися карларами бросился навстречу новой угрозе с такой яростью, что враг на мгновение дрогнул. Ряды наступающих остановились и местами пришли в смятение, когда Морские Волки, охваченные кровожадностью битвы, с воем ринулись на них. Шум схватки был оглушительным – люди кричали, ругались, плакали, сражаясь и погибая.

О, это была ужасная бойня. Датчане сражались с поразительной храбростью, раз за разом совершая поразительные акты дикой жестокости и удивительной отваги. Я видел, как Хнефи – высокомерный, гордый воин – сражался без оружия, когда обломок меча выбило из его руки. Вместо того чтобы отступить в поисках нового клинка, он бросился вперёд, схватил противника, поднял его высоко и бросил в гущу наступающих врагов. Четверо мужчин упали, и Хнефи прыгнул на них и убил их всех их же копьями.

Другой датчанин, окруженный шестью или более противниками, со сломанным копьем, зная, что ему грозит смерть, схватился за край щита и с громким криком неповиновения начал кружиться, образуя широкую дугу. Двое из засады, пытавшиеся подскочить под щит, чтобы пронзить его копьями, получили черепа, пробитые железным ободом; ещё один потерял своё оружие и вовремя отскочил в сторону. Трое оставшихся отступили на безопасное расстояние и тут же метнули копья. Викинг получил два удара, но обратил одно из копий в нападавших, убив одного и ранив другого, прежде чем сам пал.

В пылу схватки я мельком увидел Гуннара, прыгающего и кружащегося, словно разъярённый зверь, его молот рассыпался вокруг головы, словно размытым пятном стали и крови. Я слышал ужасный треск ломающихся костей под яростными ударами. Он атаковал снова и снова. Двое тёмных врагов пали от одного сокрушительного удара; третьего он свалил прежде, чем второй коснулся земли.

Тёмный противник роился вокруг нас, рвясь в бой, их пронзительные голоса становились всё громче, когда они размахивали своими тонкими мечами. Мы с эпархом прижались к земле, пока наступающий враг обтекал нас и обходил. Всё больше и больше врагов наступало со всех сторон, и доблестные Морские Волки пытались сдержать их. Никогда ещё люди не сражались и не умирали с такой самоотверженностью. Если бы битву можно было выиграть одним лишь бесстрашием, датчане в конце концов устояли бы на пропитанной кровью земле. Но нападавших было слишком много, а защитников слишком мало. Один за другим храбрые датчане были повалены на землю и убиты.

Последнее, что я видел, – это Харальд Бычий Рёв, шатающийся под тяжестью двух противников на спине. Мощным движением плеч он отбросил их, но на него набросились ещё двое, затем ещё двое, и он рухнул на землю. Противник в тёмном плаще сокрушил нас, и битва закончилась.

На мгновение всё стихло, а затем враги закричали победный клич. Они стояли на поле боя, высоко подняв оружие, ликовали сами и насмехались над своими жертвами. Однако одного взгляда на склон холма было достаточно, чтобы понять, что ликовать нечему. Тёмные заплатили страшную цену за свою сомнительную победу.

Тела врагов лежали кучами на земле, обагрённой их кровью. Раненые, а их было множество, стонали там, где упали, или, потрясённые и оцепеневшие, спотыкались на усеянном телами холме с изумлением на пепельно-серых лицах; другие сидели и плакали, зарывшись в раны.

Скандирование стихло, и победители занялись обыском тел. Инстинкт подсказывал мне оставаться совершенно неподвижным. Я подумал, что если буду выглядеть всего лишь ещё одним трупом среди множества, меня могут не заметить. Осторожно, осторожно я приблизил губы к уху епарха, чтобы рассказать ему о своём плане.

«Не двигайся», — прошептал я. «Они могут подумать, что мы мертвы, и оставить нас в покое».

Он меня не слышал, поэтому я прошептал чуть громче и незаметно подтолкнул его рукой. «Ты меня слышал, епарх?» — спросил я, глядя ему в лицо. Глаза его были открыты, и он всё ещё смотрел на вершину холма, где разгорелся самый ожесточённый бой. «Никифор?»

Именно тогда я увидел копьё, торчащее между его плеч, и понял, что он мёртв. Я смотрел на зловещее копьё, не веря своим глазам. Как человек может умереть так тихо? – подумал я. – Почему он, а не я?

В суматохе битвы его жизнь была жестоко оборвана, а я, лёжа рядом с ним, даже не заметил этого. Я почувствовал одновременно стыд, отвращение и негодование. Мне хотелось вскочить и бежать – бежать и не останавливаться, пока не оставлю позади ненавистную битву и пропитанную кровью землю.

Необъяснимо, я начал дрожать. Мои конечности тряслись, тело сотрясалось, и я не мог унять дрожь. Охваченный пароксизмами, я неудержимо содрогался и бился в конвульсиях. Всё, что я мог сделать, – это прижаться лицом к земле и надеяться, что враг пройдёт мимо.

Кто-то, должно быть, заметил, как я дрожу, потому что в следующее мгновение меня схватили за руки, резко подняли и потащили вверх по склону между двумя нападавшими. Мы добрались до места, где несколько врагов стояли плотными рядами вокруг группы, съёжившейся на земле. Ряды расступились, и меня бросили к тем, кто стоял на коленях. Я увидел короля Харальда, опустившего голову, с кровью, хлещущей из носа и рта, и понял, что эти немногие, включая меня, были последними выжившими.

Всё ещё дрожа, я быстро оглядел группу и насчитал двадцать одного; из тех, кого я знал, среди выживших были только Харальд и Хнефи. Двадцать один из более чем сотни воинов, и неизвестно, сколько ещё торговцев, – все погибли. Увы, резня ещё не закончилась.

Один из победителей в тёмных плащах, с зазубренным мечом, с которого капала кровь, подошёл к ближайшему датчанину, схватил его за волосы, откинул голову назад и перерезал жертве горло – к большому удовольствию наблюдавших за происходящим. Морской Волк рухнул на землю, закрыл глаза и умер, не издав ни звука. Воин рядом с умирающим Морским Волком, не желая отдавать свою жизнь на потеху врагу, с трудом поднялся на ноги и бросился на человека, убившего его друга. Каким-то образом ему удалось схватить противника за горло. Морские Волки с энтузиазмом подгоняли его. Потребовалось три сильных удара мечом по затылку, чтобы убить его.