«Да, епарх, немедленно».

Он поблагодарил меня, и я откланялся, сразу же отправившись на поиски Харальда и распорядившись о страже. Поняв беспокойство епарха, я тоже не показывался на глаза в ту ночь, ведя себя как послушный раб и держась рядом с Харальдом. Но ничего не произошло, и в доме было тихо. Я лёг спать с мыслью: Никос завтра уезжает, и нам больше не придётся о нём беспокоиться.

На следующий день Никос собрался в путь, ведя за собой отряд из тридцати варварских стражников и дюжины предприимчивых торговцев, желавших отправиться в Феодосиополь в сопровождении эскорта. Он коротко поговорил с епархом и покинул виллу, после чего Никифор отправился туда, чтобы по своему обыкновению позавтракать. Я прислуживал ему за столом, когда мог, чтобы быть в курсе его дел.

Итак, епарх как раз садился, когда вернулся Никос. «Возникло неотложное дело, — сказал он, быстро выходя во двор. — Оно требует вашего внимания».

Гнев на лице епарха сменился недоумением, когда в дверях позади Никоса появились магистр и ещё один человек. Епарх поднялся на ноги и пригласил мужчин войти.

«Простите за вторжение, епарх, — быстро сказал магистр. — Я рад, что успел прибыть, пока не стало слишком поздно».

«Слишком поздно?» — подумал Никифор.

«Ах», — сказал магистр, взглянув на Никоса, — «слишком поздно, чтобы помешать комесу уйти».

Епарх нахмурился. «Интересно, почему это должно вас беспокоить?»

«Я объясню», — предложил магистр.

«Это было бы любезностью», — допустил епарх.

«Консул Пселлон, — он указал на человека рядом с собой, — только что пришел от губернатора с посланием для вас».

«Понятно. Можно мне, пожалуйста?» — Никифор протянул руку.

Магистр Сергий толкнул человека, тот сунул руку в складку плаща и вытащил толстый квадратный пергамент, перевязанный чёрной шёлковой лентой и запечатанный красным воском. «Видите ли, это печать экзарха», — произнёс Сергий.

«Благодарю вас за это замечание, магистр», — провозгласил епарх. «Без сомнения, я бы не оценил эту деталь. Я, как всегда, очень вам благодарен».

Сергий покраснел и хотел продолжить объяснение, но Никос прервал его, сказав: «Спасибо, магистр. Думаю, мы вполне способны оценить важность этого документа без вашей помощи».

«Конечно», — благодарно умолк магистр.

Окинув по очереди взглядом магистра и консула, епарх взял свёрток, развязал его, сломал печать, развернул тяжёлый пергамент и начал читать, скользя губами по словам, пока он просматривал документ. «Это очень интересно», — заметил он, закончив. «В самом деле, очень интересно».

Не дожидаясь вопроса, Никос схватил пергамент и начал читать. «Это от губернатора», — заметил он, продолжая читать.

«Похоже, так оно и есть», — задумчиво произнес Никифор, глядя на магистра и консула с выражением откровенного скептицизма.

«Он просит нас присоединиться к нему в Севастии», — продолжил Никос. «Он говорит, что ходят слухи о…» — он резко оборвал себя, взглянув на епарха. «Это дело крайней срочности», — неуверенно закончил он.

«Видимо, — согласился епарх, всё ещё не отрывая взгляда от стоявших перед ним двоих. — Когда пришло это сообщение?» — спросил он.

«Только сегодня утром, — заявил магистр. — Я пришёл к вам сразу же, как только прибыл Пселлон».

«Понятно», — глаза епарха сузились. «То есть вы знали содержание этого послания, да?»

«Ни в коем случае, епарх!» — магистр чуть не взвизгнул от такого намёка. «Но я знал, что это важно — Пселлон мне об этом рассказал».

Консул Пселлон энергично кивнул. «Это пришло прямо из рук самого губернатора», — подтвердил он.

«О, конечно, так и есть», — кисло согласился епарх. «И всё же, не зная ничего о послании, кроме его важности, вы шли день и ночь, чтобы доставить его мне».

«Конечно, епарх», — ответил Пселлон.

«Сколько человек путешествовало с вами?»

Пселлон замешкался; его взгляд метнулся к магистру, который смотрел прямо перед собой.

«Ну же!» — резко сказал епарх. «Вопрос совершенно прост. Сколько человек путешествовало с вами?»

«Еще четверо», — неуверенно ответил Пселлон.

«Понимаю. Можете идти оба». Никифор презрительным жестом отпустил Сергия и Пселлона и смотрел им вслед, пока они не вышли из комнаты. «Что вы скажете об этом?» — спросил епарх Никоса, когда они ушли.

«Думаю, мне повезло, что меня задержали», — ответил комес. «Поскольку я готов, дополнительных мер почти не требуется. Мы можем покинуть город к полудню. Я всё организую».

«Я полагаю, ваш ответ означает, что вы верите в подлинность этого сообщения?»

«Конечно», — сказал Никос, — «я думаю, можно с уверенностью сказать, что экзарх Гонорий стремится только к благу империи».

«В этом я не сомневаюсь, — согласился епарх, — никаких сомнений, если это написал Гонорий».

«Не вижу причин сомневаться в достоверности документа, — кротко сказал комэс. — Он написан рукой губернатора и, в конце концов, скреплен его печатью».

«Да, это так. Я вижу, что это так». Епарх, с выражением сомнения и недоумения на лице, медленно сел в кресло.

«А теперь, если позволите, я сделаю необходимые приготовления. Полагаю, мы хотим, чтобы датчане сопровождали нас?»

«Да, да», — ответил Никифор, его взгляд был пуст; его мысли были явно заняты другим. «Непременно устройте всё».

Никос скрылся в трёх шагах, даже не взглянув в мою сторону, хотя, должно быть, знал, что я всё это время был рядом. Эпарх сидел в кресле, уставившись на сложенный пополам пергамент, словно это был предмет, который он никогда раньше не видел. Поскольку рядом никого не было, я подошёл к нему.

«Епарх? Могу ли я вам чем-нибудь помочь?»

«Гонорий посылает весть о предательстве, — рассеянно объявил он. — Он говорит, что мы должны прийти к нему».

Поскольку епарх был глубоко рассеян, я набрался смелости и спросил: «Могу ли я увидеть послание?»

«Если хочешь», — сказал он. Он не сделал ни малейшего движения, чтобы передать мне книгу, но наблюдал за мной, пока я читал.

Сообщение было лаконичным и высокопарным, указывая на то, что халиф планировал воспользоваться завершением мирного совета для возобновления военных действий между арабами и Византией. Поскольку подробности этого предательства были слишком конфиденциальными, чтобы сообщать их через гонца, наместник попросил епарха немедленно прибыть к нему в Севастию и предложил отправиться с телохранителем.

«Вы человек с некоторым опытом в письменном слове, — сказал Никифор, когда я закончил. — Можете ли вы рассказать мне что-нибудь о человеке, который это написал?»

Шрифт был греческий, написанный размашистым, уверенным почерком; каждая буква была аккуратно и ровно начертана, разве что немного мелковата. «Я бы сказал, что этот человек был писцом, — рискнул я предположить, — возможно, монахом. Он пишет разборчиво, слова хорошо подобраны. Неужели это действительно почерк губернатора?»

«Да, это так, — ответил Никифор. — И это меня больше всего беспокоит».

«Тогда я не понимаю, епарх».

«Видите ли, я знаю Гонория. Мы вместе служили в Галлии, а потом, недолго, в Эфесе давным-давно», — признался он. «Не думаю, что Никос или кто-либо ещё в Трапезунде знает об этом, и я никому не говорил с тех пор, как приехал сюда. Но я скорее отрежу себе язык, чем признаюсь, что он написал это письмо».

«Посмотрите!» — сказал он с нарастающим волнением. «Приветствие неправильное. Мы с Гонорием старые друзья. Он знал, что я приеду, знал, что я остановлюсь в его доме. И всё же он передаёт это не мне, а через магистра. Более того, он обращается ко мне не как к человеку, которого знает уже сорок лет, а только по титулу, словно я всего лишь чиновник императора, которого он никогда не встречал».

Теперь я начал понимать, что тревожило епарха, и согласился, что это действительно казалось странным. Формулировки письма были чопорно-формальными, чёткими, но отстранёнными. «Вы подозреваете подделку?»

Он покачал головой. «Нет, это он написал. Но я не могу поверить, что он написал это мне».

«Возможно, он не хотел предавать вашу дружбу, если письмо затеряется».

«Возможно, — тон епарха давал понять, что он думал иначе. — Мне кажется, это письмо мало что выдаёт».

«Вы предполагаете, что существует другая причина отправки подобного сообщения, — заключил я. — Что это может быть?»

«Вот о чём я и спрашиваю себя», — сказал он, медленно покачав головой. Он поднялся со стула, не притронувшись к еде. «Боюсь, нам пора собираться в путь, Эйдан», — сказал он, пересекая двор. «Пожалуйста, сообщите Харальду».

«А как же письмо?» — спросил я, указывая на пергамент, все еще лежащий на столе.

Неправильно поняв мой вопрос, епарх ответил: «Без сомнения, все прояснится, как только мы прибудем в Севастию».

Он покинул двор и вернулся в свою комнату. Поскольку вокруг никого не было, я поднял письмо и снова его осмотрел. Оно выглядело ничуть не более и не менее странным, чем прежде; я подумал, что оно всё-таки может быть подлинным. Аккуратно сложив его, я снова завязал чёрную ленту и спрятал документ под плащом, намереваясь вернуть его епарху. Затем я поспешил найти Харальда и сообщить ему о неожиданной перемене в наших планах.

43

Ворота Трапезунда были распахнуты настежь, и перед нами простиралась дорога. Было чуть больше полудня, солнце ярко светило в небе поздней зимы; воздух был прохладным, но солнце грело наши лица и спины. Дорога в Себастию была хорошо проезжей, но с глубокими колеями из-за дождей и недавнего наплыва посетителей ярмарки.

Никос ехал верхом, а епарх – в закрытой повозке, запряжённой парой лошадей; ещё три повозки и упряжки везли провизию. Морские волки, всего более сотни, шли двумя длинными колоннами по обе стороны повозок, с копьями и топорами в руках и щитами за спиной.

Хотя Никос продолжал настаивать, что нам не нужно так много телохранителей, епарх решил взять с собой самую многочисленную гвардию из своего распоряжения. Оставив лишь необходимое количество людей для охраны кораблей, Харальд, обрадованный перемене обстановки, собрал настоящую армию, чтобы сопроводить нас в Севастию. С нами были и другие: довольно много торговцев и купцов, приехавших на языческую ярмарку, – сочтя возможность бесплатного использования вооружённого телохранителя слишком ценной, чтобы её упускать, – решили вернуться на несколько дней раньше, значительно пополнив наши ряды. Таким образом, нас стало около двухсот человек, а то и больше.

Первые два дня погода стояла хорошая: ясная и ясная, небо безоблачное. Третий день выдался серым, моросил мелкий, но неприятный дождь, подгоняемый резким северным ветром. Морские волки, казалось, не обращали внимания на холод и сырость, время от времени распевая песни и переговариваясь громкими, хриплыми голосами. Сами повозки громыхали, под громкие стоны и крики возниц, иногда на дороге, чаще за её пределами, потому что колеи часто становились слишком сложными для лошадей.

Я держался позади ярла Харальда, который шёл рядом с повозкой эпарха. Толар и Торкель остались с кораблями, но Гуннара выбрали, чтобы он пошёл с нами. Он иногда шёл со мной, и мы разговаривали. Болтовня, хоть и пустяковая, разгоняла скуку, но мало помогала отвлечься от холода. Я привык к мягкой зимней погоде, и ледяная сырость пробирала до костей, заставляя дрожать, несмотря на плащ и мантию.

Мы шли от рассвета до полудня, а затем остановились на отдых и еду в месте, где дорогу пересекала река. Река, в это время года всего лишь мутный ручеёк, поздней весной, как говорили, превращалась в бурный поток и в конце концов впадала в Тигр далеко на юге. За рекой дорога раздваивалась. Феодосиополь находился в двух днях пути к востоку, а Себастия – в четырёх или пяти днях пути к югу и западу.

Поев и отдохнув, мы перешли ручей вброд и продолжили путь. Маленькие пастушьи деревни становились всё реже и дальше друг от друга, местность постепенно становилась всё более неровной; холмы становились круче, долины – глубже. Маленькие деревья и редкая трава уступали место скалам и колючим кустарникам самых разных видов. Ветер начал свистеть и стонать, обдувая голые скалистые склоны, издавая холодный, одинокий звук. Путешественники, столь воодушевлённые в первые дни, погрузились в молчание и меланхолию.

Следующий день был ещё хуже. Дождь превратился в унылый, моросящий дождь и продолжался весь день. Я закутался в промокший плащ и подумал о тёплом и безопасном месте скриптория, пылающего в красном пламени торфяного костра. Ах, мой крест!

Конец дня застал нас в узкой лощине между двумя крутыми холмами. Только что преодолев один трудный подъём и ещё не готовые к следующему, мы остановились, чтобы разбить лагерь, благодарные хотя бы за передышку от ветра. Земля была каменистой и неровной, и, за исключением нескольких маленьких, потрёпанных сосенок, была лишена всякой растительности. С одной стороны дороги отвесно возвышался каменный утёс; с другой – узкий, глубокий овраг, в котором протекал ручей, начинавший быстро течь из-за недавнего дождя.

Дров не было, а того немногого топлива, что у нас было, хватило лишь на ужин, поэтому мы провели холодную ночь, прижавшись к скале, где дождь не мог нас так легко достать. Перед рассветом я проснулся от того, что мне на шею капала вода, стекавшая прямо со скалы. Я встал, спотыкаясь, добежал до повозки епарха и заполз под неё.

Я думаю, именно это меня и спасло.

Едва я снова закрыл глаза, как услышал звук, похожий на треск корней дерева в земле. Я прислушался на мгновение, и он раздался снова, но откуда-то, откуда я не мог определить. Затем я услышал раскатистый звук, похожий на гром, но ближе и резче. Я открыл глаза. Звук мгновенно превратился в громкий грохот, и тяжёлые предметы начали падать вниз, сотрясая саму землю.

В тусклом полумраке пасмурного рассвета я видел, как движется отвесная скала: камни и камни падают, скользят, рушатся, рушатся на нас. Я ещё сильнее заполз под повозку, подтянул ноги и съёжился за толстым колесом как раз в тот момент, когда огромный камень ударил повозку сзади и отбросил её в сторону.