Фигура в тени поднялась и качнулась вперёд. Из темноты выглянуло лицо. Стареющая проститутка, почти не отличавшаяся от массы растрёпанных волос и морщин, посмотрела на меня с лукавым одобрением. «Десять денариев», — сказала она и открыла рот, показывая, что у неё нет зубов. Далила одарила меня беззубой улыбкой и сказала: «Как младенец», — проворковала она. «Всего десять денариев».

Она, хромая, подошла ближе. Я почувствовал резкий, тошнотворный запах. Отвращение, даже больше, чем вонь, заставило меня отступить. Стареющая шлюха последовала за мной, цепляясь за мою одежду. «Делай, что хочешь», — взвизгнула она. «Всего десять денариев».

Меня тошнило от мысли о совокуплении с таким существом, и я отшатнулся, отчаянно желая вырваться. Она поплелась за мной, цепляясь за мою одежду. Отвернувшись от неё, я бросился бежать, бегая вдоль колонн и ожидающих женщин. Они смеялись и презрительно кричали мне, когда я пробегал мимо, не глядя ни направо, ни налево.

Сгорая от стыда, я снова вышел на улицу. Издевательский смех проституток ещё долго звенел в моих ушах после того, как они скрылись из виду, хотя, без сомнения, это было лишь моё воображение. Не надеясь ни на что большее, кроме как затеряться в рыночной толпе, я какое-то время бесцельно бродил, пока ко мне не вернулось самообладание.

Конечно, я чувствовал себя униженным и глубоко противным себе за то, что даже подумал о таком постыдном поступке. Меня охватило отвращение, и я погрузился в пучину ненависти, проклиная себя за невежество и глупость, а также за безрассудство своих постыдных поступков.

Как ни странно, это чувство длилось недолго. Вскоре я начал думать, что, судя по всему, ничего не произошло и никто не пострадал. Что касается меня, то я не испытал ничего, кроме смущения. При этой мысли во мне кое-какая частичка самоуважения вернулась. Более того, у меня всё ещё была моя серебряная монета.

Итак, глубоко огорченный, я возобновил осмотр рыночных прилавков. Увы, это было безнадежно. Как я ни старался, я не мог придумать, чем бы с удовольствием занять эти деньги. Наконец, мне пришла в голову мысль устроить трапезу в таверне, подобной той, что купил мне Джастин. Но чтобы насладиться ею, мне нужен был друг, который разделил бы с нами пир, а у меня его не было. Я подумал о том, чтобы купить вина и отнести его на набережную, чтобы выпить с Гуннаром, Торкелем и Толаром. Если бы Гуннар был здесь, подумал я, он бы знал, что делать.

На мгновение мне захотелось пойти на поиски Гуннара, но чем больше я об этом думал, тем оскорбительнее становилась эта идея. Неужели я настолько утратил творческую волю, что мне нужна помощь и одобрение хозяина даже для такой мелочи, как трата монеты? Неужели я настолько всецело принял рабство, что больше не мог принимать решения сам?

Наказанный этими мыслями, я решил купить еды, поскольку это было последнее, чем я действительно наслаждался сам по себе. Форум был не лучшим местом для этого, поэтому я отправился на поиски таверны, которую увидел при первом въезде в Трапезунд. Я нашёл центральную улицу и пошёл по ней в сторону гавани. Узкая улочка была переполнена, поскольку приближался полдень, и уличные торговцы были в самом разгаре. Я с трудом нашёл нужное место, и когда наконец протиснулся к двери, она оказалась закрытой и запертой. Никто не ответил на мой стук, но когда я настоял, мальчик высунул голову из вентиляционного отверстия над улицей и сказал, чтобы я вернулся вечером, и хозяин будет рад меня обслужить.

Обескураженный, я пошёл по улице, где встретил продавца хлеба, а другой торговал жареной птицей, свиными отбивными и тому подобным. Я купил два прекрасных хлеба и жареную птицу и продолжал идти, пока не наткнулся на женщину, продававшую вино. Я купил кувшин сладкого красного анатолийского вина, а на оставшиеся деньги – оливки. Поскольку я был совсем рядом с гаванью, я продолжил путь к набережной, где, как мне казалось, можно было бы найти место, где можно было бы спокойно посидеть и поесть.

И действительно, я добрался до гавани и устроился на большом мотке верёвки и куче рыболовных сетей у кромки воды. Осторожно поставив кувшин с вином на причал, чтобы не пролить его, я развязал жареную птицу и начал есть. Мне показалось странным сидеть здесь одному, но, едя и наблюдая за кораблями, входящими и выходящими из гавани, я начал получать удовольствие от своей скромной трапезы. Еда была вкусной, день был погожим; я мог смотреть на гавань, где стояли датские корабли, и почти различал людей среди движущихся по причалу фигурок.

Вскоре солнце, вино, а также желудок, полный хлеба и жареной курицы, объединились, и меня клонило в сон. Веки так отяжелели, что я не мог держать их открытыми, поэтому я откинулся на спинку кресла, устроившись в своём гнезде из верёвок и сетей, и уснул.

Я проснулся поздно; солнце уже давно село, озаряя западное море и окрашивая небо в насыщенный жёлтый цвет. Я встал с головной болью и вернулся по тёмным улицам к дому губернатора, где тихо проскользнул внутрь, надеясь, что никто не заподозрит моего отсутствия. Если не считать мимолётного укола вины за свой маленький проступок, я подумал, что всё-таки хорошо провёл время.

Но потом я задумался, что же увидел Амет, что вдохновило его уговорить меня провести день в удовольствии. Неужели это последний день мира и счастья, который мне суждено пережить?

42

Переговоры между эпархом и эмиром завершились согласием всех сторон обеспечить безопасность путешественников, особенно торговцев и им подобных, которые обычно пересекали спорные границы. Сами маршруты могли оставаться предметом споров, но все признавали, что для всех будет лучше, если торговля будет беспрепятственной. Более того, и император, и халиф поклялись через своих посланников принять все необходимые меры для прекращения пиратства и набегов с обеих сторон.

Более того, они согласились, что эти простые меры, если их строго соблюдать, могут заложить прочную основу для расширения сотрудничества, возможно, даже примирения в будущем. С этой целью они предложили встретиться снова в следующем году, чтобы спланировать совет, на котором император и халиф могли бы встретиться лицом к лицу и обменяться символами и мирными договорами.

Весна, ранняя в этих краях, вскоре наступила, а это означало начало торгового года. Поэтому Никифор с нетерпением ждал возвращения императора с вестью об успехе посланника, ведь чем скорее весть о мирном соглашении достигнет Константинополя, тем скорее купцы смогут возобновить торговлю с полной уверенностью, и тем скорее императорская казна начнёт получать новые поступления от налогов, как иностранных, так и внутренних.

«Прошу прощения, епарх», — сказал Никос на следующий день после отъезда Амира Садика. В честь успешного завершения собора был устроен большой прощальный пир, и амира проводили с дарами, выражавшими уверенность и добрую волю, — по сути, с сокровищем, которое охраняли Морские Волки. Эпарх готовился к отплытию на следующий день.

«Да, да, что же это, комес?» — нетерпеливо ответил Никифор. Он сидел за небольшим столиком во дворе, просматривая различные документы, относящиеся к только что завершённому делу.

«Вижу, вы заняты. Поэтому я буду говорить прямо».

«Конечно».

«Я считаю ошибкой немедленно возвращаться в Константинополь». Никос был так увлечён своей мыслью, что не заметил меня, стоявшего прямо у двери. Я принёс епарху его плащ; день выдался пасмурным, и он попросил меня принести его ему.

«И почему это так?» — подумал епарх, откладывая в сторону пергамент, который он читал.

«Раньше нам давали обещания и заверения, но это не остановило хищничество».

«Вы предполагаете, что эмир нам солгал или каким-то образом обманул нас?»

«Ни в коем случае», — быстро ответил комес. «Я так же уверен, как и вы, что Амир Садик — справедливый и порядочный человек».

«Тогда что ты предлагаешь?» — епарх сердито посмотрел на Никоса. «Давай же! Поторопись. Ты предложил говорить прямо — так и скажи!»

«Я просто предполагаю», — сказал Никос с подчеркнутым терпением, — «что новость о нашем достижении может не получить того приема, которого она по праву заслуживает».

«И почему вы так вообразили?» — резко бросил епарх, уже вычеркнув комы из головы, если не из комнаты. Он вернулся к пергаменту, который изучал.

«По той простой причине, что никто в это не поверит».

Епарх оторвался от работы, посмотрел на Никоса и сказал: «Смешно».

«Правда?» — быстро возразил комэс. «Кто первым проверит прочность договора? Будь я купцом, не думаю, что я бы горел желанием рисковать жизнью и средствами к существованию ради голой уверенности в…» Он помедлил.

«Скажи это, комес», — потребовал епарх. «На основании голых уверений глупого старика. Ты ведь именно это и собирался сказать, не так ли?»

«Рисковать жизнью и средствами к существованию, полагаясь на заверения неизвестного арабского эмиссара», — мягко поправил Никос. «Мне кажется, что без дополнительных гарантий, скажем так, соглашение, которое мы берём с собой, будет воспринято как очередное пустое обещание двуличных мусульман — обещание, которое должно быть нарушено, как только первые торговые суда покинут Босфор».

Это привлекло внимание епарха. Он медленно поднял голову и повернулся к комесу. «Да, слушаю. Что вы предлагаете?»

«Простая демонстрация», — ответил Никос.

«Демонстрация», — ровным голосом произнёс епарх. «Какую демонстрацию вы имеете в виду, комес?»

«Путешествие, и ничего больше».

Уголки губ епарха опустились. «Я разочарован, комес. Я ожидал от тебя чего-то гораздо более изобретательного и умного». Никифор пренебрежительно взмахнул рукой и сказал: «Это исключено. Ты опоздал со своими тревогами. Мы отплывём, как только корабли будут готовы и снабжены провизией. Купцы горят желанием вернуться в Константинополь, и я тоже. Император ждёт».

«Не нужно ничего слишком сложного или слишком далекого», — продолжал Никос, словно не слыша решения епарха. «Что может быть лучше, чем объявить об успехе договора, чем объявить императору и собравшимся торговым князьям, что вы лично ознаменовали новый мир поездкой по одному из наших самых проблемных торговых путей и нашли его полностью удовлетворительным?»

Епарх внимательно посмотрел на Никоса; я видел такое же выражение на лице человека, пытавшегося определить возраст покупаемой им лошади. «Вы, полагаю, уже имеете в виду место назначения?»

«Короткого путешествия до Феодосиополя должно быть достаточно. Оно займёт всего несколько дней и будет вполне достаточно для достижения цели».

Епарх обдумал это, постукивая кончиками пальцев. Наконец, он сказал: «Это достойная идея, Комес Никос. Думаю, тебе стоит это сделать…»

«Хорошо», — быстро ответил Никос. «Я сейчас же всё устрою».

«Самостоятельно», — продолжил епарх более настойчиво. «Это позволило бы мне остаться здесь и подготовиться к собору следующего года. Губернатор ожидается через несколько дней, и я мог бы поприветствовать его и рассказать о деталях нашего соглашения. Время было бы потрачено не зря. Идите».

«Но я не епарх, — заметил Никос. — Я не мог...»

«Это не имеет значения. Путешествие в любом случае во многом символично. Оно будет иметь одинаковое значение, поеду я туда или нет».

Казалось, Комес Никос собирался возразить; я почти видел, как протест готов сорваться с его губ. Но он сдержался и сказал: «Хорошо. Если вы так решили».

«Таково мое решение», — четко ответил Никифор.

«Я уйду утром. Доброго вам дня, епарх». Он резко обернулся и впервые увидел меня, стоящего прямо в дверях. Его лицо застыло; он быстро, широкими шагами пересёк комнату. «Осторожно, назойливый священник», — прошептал он себе под нос, проходя мимо. «Осторожно».

«А, Айдан, ты здесь», — позвал епарх, приглашая меня войти. «День стал холодным. Я продрог до костей».

Развернув плащ, я накинула его ему на плечи. «Я могу разжечь жаровню», — предложила я.

«Слишком много хлопот», — сказал он. «Я больше здесь не останусь. Свет тускнеет». Он посмотрел на дверь, словно ожидая увидеть там Никоса. «Ты слышал, что он сказал?»

«Да, епарх».

"Что вы думаете?"

«Я ничего не знаю об этих делах», — ответил я.

«Но вы же знаете Никоса», — заметил епарх. «Вы его знаете и, более того, не доверяете ему, как и я». Никифор помолчал, собираясь с мыслями. «Я не доверяю ему, потому что не знаю, в чём его истинная преданность. Он амбициозен, я полагаю. Многие молодые люди амбициозны, и я видел их немало; но в нашем друге Никосе амбиции служат цели, которую я не вижу». Натянуто повернувшись ко мне, он спросил: «Как вы думаете, он лгал?»

«Ты лучше меня знаешь, епарх», — ответил я. Подозрение, как сказал Джастин, — это нож в рукаве и щит за спиной.

«Думаю, мы должны предположить, что так оно и было. Но если так, то я не вижу в этом никакой выгоды — ни для него, ни для кого-либо ещё. А вы?»

«Нет, епарх». Отвечая, я почувствовал, как в тюремной камере, которую видел во сне, ползет сырость. Я поежился и огляделся; двор померк, дневной свет уже угасал. «Смеркается. Не разжечь ли вам жаровню?»

«Нет, нет, в этом нет необходимости», — сказал епарх, вставая. «Я пойду в свою комнату». Он сложил пергамент, сунул его под мышку и направился к двери. «Пойдем со мной, Эйдан».

Я пошёл рядом с ним, и мы вошли в коридор. «Не знаю, как ты попал в рабство к датчанам, — сказал он, — но хочу, чтобы ты знал: я намерен поговорить с императором по возвращении».

«Епарх?»

«Насчёт твоей свободы, сынок, — сказал он отеческим тоном. — Было бы печальной тратой твоего таланта — провести остаток жизни, переводя греческий для варваров. Думаю, с этим нужно что-то делать».

«Благодарю вас, епарх», — ответил я, потому что не мог придумать ничего другого, что можно было бы сказать.

«Пока лучше оставить это между нами», — предупредил он. «Когда придёт время, будет менее неловко».

"Конечно."

«Передай Флаутусу, что я поем в своей комнате», — распорядился епарх. «С меня уже давно хватит праздничных пиров». Мы подошли к его двери; он открыл её и отпустил меня. «О, Эйдан, — сказал он, окликнув меня, — не попросишь ли ты ярла Харальда поставить стражу у моей двери сегодня ночью? Думаю, так я буду спать спокойнее».