«Нет, не поможет», — сказал я им, и горечь, словно яд, закипала во мне. «Он никому не помогает! Он делает, что хочет, и не обращает внимания ни на людей, ни на их молитвы. Он эгоистичный, злобный бог, требующий всего и ничего не дающий. Он непостоянен и переменчив. Лучше молитесь своим руническим камням — по крайней мере, камень послушает».

Ошеломлённые моей внезапной и пылкой вспышкой, мои спутники на мгновение застыли, уставившись на меня. Затем Гуннар, и на его широком лице медленно расплылась лукавая, подозрительная улыбка, сказал: «Ты так говоришь только потому, что хочешь сохранить этого бога при себе. Ты не хочешь, чтобы мы знали о нём. Тогда он будет принадлежать только тебе».

Все они согласились, что это объясняет мое внезапное несогласие с этим Христом, и решили между собой, что, что бы я ни сказал, верным должно быть противоположное.

«Ты не можешь так легко нас дурачить», — заявил Торкель. «Мы ясно видим, что здесь скрывается нечто большее, чем ты говоришь». Подняв руку в сторону города позади нас, он указал на один из крестов на вершине самой большой церкви. «Люди не возводят храмы для богов, которые ничего для них не делают. Думаю, ты пытаешься сбить нас с толку. Но мы слишком умны для тебя».

Разговор прервался, когда начался поединок борцов. Два здоровенных датчанина разделись, облились оливковым маслом и начали сцепляться на набережной. Вокруг них быстро собралась толпа, и начались ставки. Однако поединок превратился в довольно вялую и неутешительную схватку. Зрители уже были готовы потерять интерес к состязанию, когда один из борцов, подойдя слишком близко к краю набережной, упал в гавань. Его противник, увидев свой шанс, нырнул следом за ним, схватил, погрузил под воду и держал там, пока несчастный не упал от нехватки воздуха. Он бы утонул, если бы другой не отпустил его, когда он потерял сознание.

Это привело к весьма примечательным последствиям: едва первого борца вытащили из воды, как другой «Морской волк» сбросил одежду и прыгнул в гавань. Он тоже был побеждён и вскоре был вытащен из холодного моря без сознания. Следующий, вступивший в схватку, добился большего успеха. Он одолел первого соперника и трёх следующих по очереди, но уступил четвёртому, который затем принялся за всех.

Эта водная борьба пользовалась огромной популярностью у всех. Даже король Харальд попытал счастья и победил трёх соперников, прежде чем сдаться. В каждом новом поединке делались ставки, и деньги переходили из рук в руки. Спорт продолжался два дня, прежде чем всем надоело, и все согласились, что это была одна из лучших игр в юлтиде.

Так мы перезимовали в Трапезунде. Постепенно дни стали длиннее, а погода изменилась. Когда наконец морские пути снова открылись, начали прибывать корабли из других частей империи. Эпарх и эмир с нетерпением ждали завершения переговоров, а купцы – возвращения домой. Тем временем, стремясь в город всеми возможными способами, в город устремился настоящий поток людей из всех племён и народов, сколько их только можно было пересчитать.

Город превратился в огромный рынок, а улицы превратились в конюшни; люди предлагали ночлег в своих домах и получали щедрую плату за гостеприимство. Блудницы также прибывали в большом количестве, чтобы предложить свои услуги посетителям ярмарки. В результате, по мере того как процветало это занятие, мужчины и женщины, совокупляющиеся в дверных проёмах и за рыночными прилавками, стали привычным зрелищем.

Форум превратился в толпу, многие из которых собирались группами вокруг своих любимцев, будь то учитель, провидец или предсказатель. Среди них были маги с Востока, чьи познания в звёздах и их движении были столь же обширны, как само небо. Они делились своими наблюдениями и спорили между собой о главенстве. Они также снабжали ищущих их совета подробными толкованиями движения звёзд и других небесных знаков, которым многие придавали большое значение. По-видимому, одной консультации было достаточно, чтобы получить достоверное предсказание будущего человека.

Признаюсь честно, это меня завораживало, ведь мои собственные сны показали мне, что существуют способы познания и видения, превосходящие обычные способности большинства людей. Кроме того, мне было любопытно узнать, что другой мог бы сказать о моих обстоятельствах. Приговорённый к смерти, которой я не умер, раб короля варваров и шпион императора, – может ли моя жизнь быть предопределена небесами и начертана на звёздах?

Когда любопытство взяло верх над здравым смыслом, я набрался смелости и отправился на одну из таких консультаций к старому, морщинистому арабу по имени Амет, чьё лицо было таким сморщенным и тёмным, что напоминало сушёный инжир. Он сказал, что это был маг Омейидов, освоивший своё ремесло после долгого и трудного обучения в Багдате и Афинах.

«Вся хвала Аллаху, а также его славному Пророку», – произнёс он на певучем греческом. «Я верно служил двум эмирам и халифу. Садись рядом со мной, друг мой. Я говорю тебе правду: я один изобрел способ, с помощью которого будущее открывается с предельной ясностью. Ты можешь положиться на мои наблюдения – вот видишь! Я не использую слово «предсказание», как многие; ибо описывать написанное так, чтобы все могли его увидеть, – это не предсказание, не предсказание; это всего лишь чтение – ты можешь полностью положиться на мой дотошный взгляд. Теперь ты должен рассказать мне всё, что хочешь знать».

Мы уселись на подушки в палатке, которую он воздвиг у колонны на восточной стороне форума. Я сказал ему, что у меня есть основания поинтересоваться своим будущим – не из желания личной выгоды или даже счастья, а из чувства долга.

«Почему долг?» — спросил он, склонив голову набок. «Вы говорите долг, который подразумевает послушание? Почему вы используете это слово?»

Его вопрос застал меня врасплох. «Не знаю». Подумав немного, я ответил: «Полагаю, это потому, что я всегда стремился быть послушным слугой».

«У слуги должен быть хозяин. Кто твой хозяин?»

«Я — раб короля датчан».

Старый араб нетерпеливо отмахнулся от моего ответа. «Он, я полагаю, не твой хозяин. Он всего лишь твоё оправдание».

«Простите?» Я счёл его использование слова неуместным, но всё равно был заинтригован. «Я не понимаю».

Амет загадочно улыбнулся. «Видишь? Я уже многое о тебе знаю, а мы только начали общаться. А теперь, может быть, ты назовёшь мне день своего рождения».

Я ему рассказал, и он спросил: «Какое время суток это было? Будьте максимально точны; это может быть важно».

«Но я не знаю точного момента», — ответил я.

Он цокнул языком и покачал головой, удивляясь моему невежеству в столь важной детали. «Дай мне руку», — сказал он, и я повиновался. Бросив беглый взгляд на ладонь, он перевернул её и отпустил. «Доброе утро», — сказал он. «Полагаю, рассвет уже наступил, потому что солнце ещё не взошло».

«Время-между-времён!» — сказал я, и воспоминания, нахлынувшие на меня с годами, напевали мне. «Моя мать всегда говорила, что я родился в это время-между-времён, когда ночь уже закончилась, а день ещё не наступил».

«Да, — ответил Амет, — это тот самый час. День, который мы уже установили». Он поднял костлявый палец к крыше своей палатки. «А теперь посмотрим на небеса».

Хотя он и не вставал с подушки, он, тем не менее, разгорячился. Достав расшитый бисером тканевый мешочек, который носил на шее на верёвочке, старый маг извлёк дискообразный предмет из блестящей латуни, благоговейно провёл над ним рукой, а затем, надавливая туда-сюда, установил два дополнительных отростка, которые ловко отрегулировал. Подняв предмет с помощью небольшой латунной петли, он приложил глаз к отверстию в одной из рук, проделал несколько необъяснимых движений и повернулся лицом к небу за пределами шатра.

«Это называется астроляб», — сказал он мне, опуская диск, складывая ручки и убирая его обратно в сумку. «Тому, кто знает его секреты, это устройство открывает чудеса. Как тебя зовут?»

«Меня зовут Эйдан, — сказал я ему. — Твой прибор открыл мне какие-нибудь чудеса?»

Приложив палец к губам, он повернулся к приземистому глиняному кувшину, в котором хранились свитки. Выбрав один из них, он развернул его и на мгновение поднес к себе. Он взглянул на меня, нахмурился, отбросил свиток и выбрал другой. «Эдан», — сказал он, произнося моё имя по-гречески.

Второй свиток, по-видимому, встретил его одобрение, поскольку он улыбнулся и сказал: «Ты не говорил мне, что ты провидец, Эдан».

«Но я не провидец!» — возразил я. И всё же меня пронзило потрясение от узнавания.

«Звёзды никогда не лгут», — укоризненно произнес он. «Возможно, ты провидец, но ещё не открыл этот дар». Достав первый свиток, он ещё раз изучил его, но тут же отбросил в пользу третьего, который вытащил из кувшина с обожжённой глиной. «Странно, — сказал он, — найти господина, который одновременно является рабом. Мудрость заставляет меня сомневаться в этом, но опыт научил меня, что правда часто противоречит мудрости».

«Я был принцем своего племени, — сказал я ему, — но давно отказался от знатности, чтобы стать служителем Божьим. Много лет я был священником».

«А, понятно! Слуга Всевышнего, хвала Аллаху! Слуга и раб, да. Это важно». Он отложил свиток и сложил руки на коленях. «Теперь мне нужно поразмыслить над этим вопросом. Прощай, друг».

«Мне уйти?»

«Оставьте меня сейчас, да. Но возвращайтесь завтра, и мы поговорим снова, если Бог позволит».

«Хорошо», — согласился я, поднимаясь. «Доброго дня, Амет».

«Да пребудет с тобой Бог, Эдан, друг мой». Он коснулся лба кончиками пальцев и, закрыв глаза, принял позу медитации, скрестив ноги и положив руки на колени.

Я оставил его таким, маленьким островком спокойствия посреди бурлящего рынка. Однако, возвращаясь к резиденции епарха, я раздумывал, стоит ли возвращаться к нему, ибо начал сомневаться, что знание того, что может мне сказать Амет, принесёт хоть какую-то пользу. К тому времени, как я добрался до дверей епарха, я решил, что мои собственные предчувствия будущего и без того достаточно туманны; лучше уж мне не знать больше, чем я уже знаю.

Я повторял это себе сотни раз и решил держаться подальше. Но сердце отчаянно злобно, и люди часто не делают того, что им лучше. Увы! Моя некогда твёрдая решимость превратилась в такую слабую, немощную вещь, что на следующий день я тихонько выскользнул из дома епарха и поспешным шагом направился к прилавку мага.

41

Епископ Трапезундский не одобрял ярмарку; более того, он всецело её ненавидел, поскольку она вводила в сомнения и заблуждения самых уязвимых детей Божьих. Особенно он ненавидел торговцев зельями, которые наживались на бездетных, увечных и легко сбивающихся с толку. «Хуже яда!» — таково было его мнение о предлагаемых ими снадобьях. «Собачья моча и уксус принесли бы телу больше пользы, — заключил он, — и это можно купить даром! Они продают свои мерзкие снадобья по непомерным ценам тем, кто меньше всего может себе их позволить, а затем дают своим несчастным жертвам пагубную ложь, которую они должны проглотить вместе с их отвратительными эликсирами. Гадатели! Прорицатели! Маги! Я осуждаю их всех».

Несмотря на порицание епископа, народ стекался на ярмарку, и, похоже, большинству она нравилась, особенно фермерам и сельским жителям, многие из которых привозили в город свой скот для продажи и обмена. Я почтительно заметил епископу, что их трудно винить, поскольку у них нет священников, которые могли бы их научить или подать им лучший пример.

«Я не испытываю ни угрызений совести, ни сочувствия к язычникам», – с некоторым пылом заявил епископ Арий. Он прибыл в резиденцию епарха, чтобы засвидетельствовать почтение императорскому посланнику, и, увидев, что я монах – ибо он принял меня именно так, – осведомился обо мне, ожидая Никифора. Мы заговорили о перенаселенности города, и одна тема переходила на другую, как им вздумается. «Неверующие – не моё дело; они могут делать, что им вздумается. Но христиане не должны поддерживать подобные разговоры. Злодеяния, исходящие от этих ярмарок, невозможно преувеличить».

«Конечно, — согласился я, — но среди астрологов и провидцев есть христиане. Меня всегда учили, что подобные практики — мерзость».

«Значит, вас хорошо учили, — едко ответил епископ. — Вся эта дьявольщина — мерзость в глазах Бога. Те, кого вы видели, болтали с провидцами и гадателями, — не истинные христиане».

«Разве это не так?»

«Не обманывайся, сынок. Они — павликиане». Он произнёс это слово так, словно оно было названием какой-то особенно ужасной болезни.

Я никогда не слышал об этой секте и сказал об этом Арию.

«О, если бы никто о них не слышал», — многозначительно сказал он. «Предупреждён — значит вооружён, и знайте же: они — члены еретической секты, проповедующей учение заблудшего отступника — человека, выдававшего себя за учителя, но чьё учение было очень и очень далеко от учения его благословенного тёзки».

Он говорил с такой горячностью, что я задался вопросом, во что они могли верить, что вызвало такой гнев. «Эти павликиане, — спросил я, — верят ли они в ложное учение? Или вводят других в заблуждение своим учением? В любом случае, почему бы просто не отлучить их от церкви и не запретить это учение?»

«Это было сделано, — подтвердил епископ, — и сделано с завидной энергией. Но, как иногда случается, изгнание их из церкви лишь укрепило секту. Это уже не просто вопрос веры; само их существование — оскорбление Небес и всех истинных христиан. Более того, они накопили такую власть в определённых кругах, что способны подавить саму истину. Их учение — если можно так выразиться — представляет собой извращённое нагромождение заблуждений, лжи и полуправды». Арий, казалось, проглотил что-то кислое. «Эти павликиане утверждают, что Бог сотворил только небо и небесные светила, а землю и всё, что на ней, создал лукавый. Все остальные догматы их веры вытекают из этого».

Я заметил, что многие люди придерживаются подобных взглядов – если не открыто, то, по крайней мере, в своей неявной реакции на мир. «Многие, называющие себя христианами, – предположил я, – ведут себя таким образом, чтобы проявлять истинную веру, ничем не отличающуюся от того, чему учат эти павликиане».