В ту ночь, лежа в постели в роскошном доме в Трапезунде, я снова видел сон.

39

В промежуточном месте, где встречаются бодрствование и сон, я обнаружил себя стоящим в темноте. Черты лица комнаты были неразличимы, но она была прохладной и сырой, и я слышал крики и вопли людей, эхом разносившиеся, словно издалека, по каменным коридорам. Комната, где я стоял, была пропитана зловонием мочи, экскрементов и едкого дыма.

Я не знал, как я здесь оказался и что это было за место. Я не мог вспомнить и как долго я находился в этой комнате – если это была комната. Но я слышал крики людей со всех сторон, и мне казалось, что я жду, и, возможно, ждал уже долгое время, кого-то, хотя почему… я не мог сказать.

Я ощутил чьё-то ещё присутствие в комнате. Я поднял глаза и увидел перед собой человека. Этот человек был смуглым и смотрел на меня, скрестив руки на груди, словно его оскорблял мой вид.

«Скажите, пожалуйста, — осмелился я спросить, — почему я здесь? Что я сделал?» Произнося эти слова, я вдруг осознал, что нахожусь в тюрьме.

«Тишина», — ответил мужчина. Его голос был повелением. Разжав руки, я увидел, что он сжимает в руке свиток. Он протянул его мне и сказал: «Читай».

Взяв свиток, я развернул его и начал читать, хотя слова казались странными во рту и звучали странно. Я читал, изливая эти чуждые слова в темноту комнаты, пока смуглый не крикнул: «Хватит!»

Затем он выхватил у меня из рук свиток со словами: «Вы понимаете, что прочитали?»

«Нет, господин», — ответил я.

«И ты не понимаешь, где находишься?» — спросил он.

«В этом я далеко не уверен, — сказал я ему. — Но это похоже на тюрьму. Значит, я пленник?»

Смуглый лорд рассмеялся надо мной. «Тюрьма?» — усмехнулся он. «Тебе это действительно кажется тюрьмой?»

С этими словами он хлопнул в ладоши, и я уже не стояла в сырой, вонючей комнате в темноте. На самом деле, я сидела на подушке из золотой парчи в комнате, большей, чем зал. Передо мной стояли подносы с едой, а на мне были одеяния из тончайшего шёлка.

«Ешь», — приказал мужчина. И снова это был приказ, а не любезное приглашение. «Расслабься».

Я потянулся к ближайшему подносу, чтобы взять немного еды, потому что меня внезапно охватил сильный голод. Протягивая руку к подносу, я заметил своё запястье, торчащее из рукава халата. Кожа на запястье была красной и покрытой шрамами. Я отвёл руку и посмотрел на неё, затем осмотрел другое запястье – оно тоже было в шрамах, но я не помнил, как эти шрамы могли там появиться.

Я услышал ржание лошади. Я оторвался от своего ошеломлённого взгляда и увидел ещё одного смуглого человека, восседающего на белом коне. Мужчина был одет в мантию и небесно-голубой тюрбан, а в руке держал копьё. Увидев меня, он поднял копьё, прицелился, пришпорил коня и погнал его вперёд.

Конь пришпорил его и бросился в атаку. Прежде чем я успел двинуться с места, конь и всадник уже неслись на меня. Я видел, как раздуваются ноздри коня. Я слышал глухой стук копыт по полированному мраморному полу и жгучий свист острого наконечника копья, рассекающего воздух.

Я повернулся и попытался бежать, но что-то меня удержало, и я увидел, что мои руки схватили двое крепких мужчин с кожей цвета эбенового дерева. Крепко схватив меня, они бросили меня на колени. Всадник появился передо мной; его конь исчез, и он нес не копье, а меч, который принялся раскалять в жаровне. Он воткнул клинок в пылающие угли и стал проводить им взад и вперед по всей длине. Металл потускнел, затем покраснел, а затем и раскалился. Вытащив клинок из огня, он подошел к тому месту, где я барахтался на полу.

Он произнёс слово, которого я не понял, и один из чернокожих схватил меня за волосы и рванул мою голову вверх, в то время как другой сжал мне челюсти и силой открыл рот.

Было уже темно. Я видел лишь пылающую сталь, когда огненный клинок приближался.

Я чувствовал жар на лице. Я слышал лёгкий шорох горячего металла в прохладном воздухе.

Они вырвали мой язык изо рта.

Меч резко взмыл вверх и завис в воздухе, прежде чем упасть. В этот миг я увидел лицо воина, освещённое тусклым светом костра. Это было лицо эмира, Джамаля Садика.

Он бесстрастно посмотрел на меня, прежде чем нанести удар. Ни гнева, ни ненависти, лишь мрачное спокойствие, когда лезвие опустилось, отрубив мне язык. Я закричал и продолжал кричать. Мой рот наполнился кровью.

Я проснулся от эха крика, все еще разносившегося по пустому коридору за пределами моей комнаты, и от привкуса крови во рту.

Последующие дни были посвящены подготовке к пиру, которым епарх собирался приветствовать эмира и его вельмож. Многочисленные и продолжительные обсуждения того, что мусульманам можно есть, а что нельзя. Похоже, арабы не терпели ни свинины, ни моллюсков, которыми изобиловал рыбный рынок Трапезунда, ни некоторых видов овощей. Они также не пили вина и эля.

Эти ограничения вызывали бесконечные споры среди тех, кто должен был готовить еду. Я узнал об этом, когда епарх поручил мне наблюдать за процессом на кухне и докладывать о ходе приготовления. Хозяином кухни был угрюмый человек по имени Флаут, который не хотел выполнять ни одного требования епарха. Он всячески старался счесть его оскорблением и безудержно ворчал при каждом удобном случае. Таким образом, он внушил своим помощникам и всем, кто работал на кухне, отвращение к арабам задолго до их появления.

Почему он так жаловался, мне не суждено было понять. Однако Никос оценил качества этого человека и, не теряя времени, разжег в Флауте всю злобу. Я узнал, как это бывает, когда, будучи отправленным на кухню по мелкому поручению, увидел, как Никос разговаривает с поваром. Тот рубил кусок мяса тесаком, роняя его всё сильнее и сильнее. Увидев меня, Никос прервал разговор и подошёл ко мне.

«Брат Айдан, — сказал он слегка угрожающим тоном, — приятно видеть, что ты интересуешься делами епарха. Надеюсь, он не слишком тебя обременяет?»

«Нет, комес», — ответил я, — «я доволен».

«Полагаю, король Харальд не станет жалеть, что его слугой пользуется кто-то другой?»

«Ярл Харальд рад моей помощи, где я могу. Уверен, он бы возмущался, если бы всё было иначе».

«Хорошо». Он посмотрел на меня, словно пытаясь прочитать мои мысли. «Знаешь, Эйдан, — продолжил он, словно делясь со мной чем-то интимным, — я не забыл, как ты помог привлечь к ответственности вероломного квестора. Я не забыл тот день».

«Я тоже».

«И я до сих пор не могу не задаться вопросом, что побудило вас сделать это. Это, конечно, не ваше дело».

«Но это было так, Комес Никос», — ответил я. «Это было дело моего господина Харальда, и я служу своему господину».

«И, служа своему господину, ты завоевал его благосклонность и свободу. Да?»

«Но я не свободен, — заметил я. — Я всё ещё раб».

«И все же, я полагаю, вы питаете надежды на свободу».

«Да, конечно», — сказал я и добавил: «Это надежда, которую лелеют большинство рабов».

«Тебя следует похвалить за то, что ты не даёшь этой надежде умереть, друг Эйдан». Не повышая голоса и не меняя речи, он, тем не менее, принял угрожающий вид. «Если позволите, я могу вам помочь, священник. Я пользуюсь определённым влиянием на императора».

«Я буду иметь это в виду».

«Я уверен, что вы так и сделаете».

Затем он вышел из кухни, и Флаут смотрел ему вслед. Когда я взглянул на повара, он отвёл взгляд и сделал вид, что не слушает. Он снова принялся рубить мясо, с силой ударяя тесаком по кости и хрящам, словно по врагу. Я быстро закончил свои дела, надеясь избежать дальнейших разговоров с Никосом.

Когда все приготовления были завершены, Амиру Садыку было отправлено приглашение прийти на следующий день после вечерней молитвы. Гонец вернулся с известием о согласии Амира: «Он приведёт с собой пятьдесят своих людей и двух жён».

«Две жены?» — удивился епарх. «Я ничего не знаю о его жёнах. Он говорил о них что-нибудь ещё?»

«Только то, что они будут его сопровождать», — ответил посланник.

На следующий день, вскоре после заката, прибыл эмир со свитой. Ярл Харальд и сорок его лучших варваров выстроились вдоль улицы перед домом, приветствуя эмира, когда он проходил мимо. Я задался вопросом, кто научил их этому, и предположил, что это, должно быть, была идея Никоса. Достигнув порога, король Харальд сам распахнул дверь для эмира.

Лорд Садик вошёл в банкетный зал в сопровождении своей личной охраны из пятнадцати высоких сарацинов, вооружённых маленькими круглыми серебряными щитами и длинными серебряными копьями. В центре рядов, в окружении сарацинов, шли две женщины – если это были женщины, поскольку они были с головы до ног одеты в длинные струящиеся одежды из бледно-жёлтого шёлка, закутанные в вуали и закутанные так, что видны были только их большие тёмные глаза.

Я был заинтригован. Никогда не видел женщин столь пленительных и столь изнеженных. Стройные и грациозные, как ивовые прутья, в одеждах, сверкающих золотыми нитями, они двигались с безмолвной элегантностью, наполняя воздух нежным звоном маленьких колокольчиков. Когда они проходили, я уловил аромат – сладковато-экзотический, сухой, но насыщенный и густой, как аромат пустынного цветка. Аромат словно манил, и моё сердце дрогнуло.

Отчуждённые, но близкие, они были настоящими богинями; достаточно близкие, чтобы коснуться, но недостижимые, они были уязвимы, как ягнята, окружённые воинами-стражниками, ощетинившимися смертоносной решимостью. Мне потребовались все силы, чтобы отвести от них взгляд, чтобы не оскорбить амира. И всё же я украдкой бросал на них взгляды, когда мог. Хотя я не мог разглядеть их лиц, я представлял себе такую красоту и очарование, которые сопровождали эти прекрасные формы, подобающие ангелам, и, знаю, мои фантазии были далеки от истины.

Эпарх принял арабов с радушием, протянув им руки в знак уважения. Амир взял его за руки, и они обменялись приветствиями. Никифор преподнёс Садыку в дар золотую цепочку на шею и по три золотых кольца для каждой из жён эмира. Каждый из знатных вельмож из свиты эмира получил серебряную чашу.

Эмир также одарил дарами. Он позвал своих слуг, и они принесли деревянные сундуки. Открыв их, они обнаружили изысканные шёлковые одежды, алебастровые сосуды с драгоценными маслами и прекрасные эмалевые шкатулки; внутри каждой шкатулки находился рубин. Когда эти и другие дары были розданы, Садык преподнёс Никифору пурпурную шёлковую мантию, высоко ценимую в Византии; она была отделана золотом, и в ткань были вплетены маленькие золотые крестики. Он также подарил епарху меч, похожий на тот, что носил его телохранитель: серебряный, с тонким изогнутым клинком.

Я восхищался щедростью даров амира, одновременно недоумевая, зачем они были нужны. Подарки епарха были изысканны и хороши, но подарки амира были изысканны. Однако, если епарху и было неприятно неравноценное соотношение, он не подал виду.

После формального принятия даров гости сели за стол: византийцы – на низкие ложа, арабы – на подушки на полу. Они настороженно наблюдали друг за другом через узкие проходы, по которым слуги разносили подносы и блюда с едой. Описывать угощение – значит принижать его, ибо одних слов недостаточно, они лишь намекают на пышный пир, устроенный в тот вечер. Поскольку никто не мог сказать мне обратного, я с энтузиазмом присоединился к трапезе. Трапеза была настоящим наслаждением, каждый кусочек – от маленьких зелёных оливок, пропитанных рассолом, до запечённых в мёде перепелов. А вино! Ароматное, как бальзам, и лёгкое, как облако, оно наполняло рот свежестью фруктов и нежностью летней ночи. Арабы пили – не вино, а сладкий напиток из мёда, специй и воды, который Никос приказал приготовить специально для них.

Вельможи Трапезунда делали вид, что не впечатлены. Они откинулись на своих ложах и стоически ели с ножей, словно для них было суровой обязанностью обедать столь изысканной едой. Скажу вам правду, то, как они вели себя перед изобилием этого стола, было грехом. Но я с лихвой искупил их проступки; я знаю, что сделал всё, что мог, наслаждаясь каждым кусочком, как это может делать только благодарный человек.

Никифор и эмир сидели рядом на подушках, поскольку епарх покинул своё привычное ложе в знак уважения к гостю. Возле невысокого возвышения они оба наблюдали за пиром, окружённые людьми высшего ранга и привилегий. Никос был вторым после епарха, за ним следовали магистр и спафарий, у обоих было выражение лиц людей, которых заставили присутствовать на рытье могилы. В середине пира Никос встал и вышел, вскоре вернувшись в сопровождении четырёх мужчин, несущих огромный золотой кувшин на резном деревянном подносе. При появлении этого невероятно дорогого предмета люди громко воскликнули; зал огласился ликованием.

Никос провёл слуг через центр зала и подошёл к подножию помоста. «Император Василий передаёт привет амиру», — произнёс он достаточно громко, чтобы его было слышно во всём зале. «Он просил меня передать вам от его имени этот кувшин, чтобы вы вручили его халифу в знак высокого уважения, которым он ценит своего будущего друга».

Это заявление вызвало шквал быстрых перешёптываний по залу. Некоторые мужчины буквально застыли в изумлении от щедрости — если не сказать расточительности — подарка; цена была ошеломляющей.

По приказу Никоса слуги разлили специально приготовленный напиток из большого кувшина в серебряные кувшины, из которых другие слуги начали наполнять кубки празднующих. Когда последний эликсир был вылит, Никос поднял кубок и произнёс: «Пью за здоровье и долголетие императора и халифа, за дружбу и мир между нашими народами!»

Все высоко подняли кубки и выпили. И в этот момент, когда все были заняты, из вестибюля раздался крик, и в зал ворвались восемь или десять мужчин. Одетые в длинные чёрные сарацинские одежды, с закрытыми нижними частями лиц; они бросились по центральному проходу, крича и вопя, мечи и копья сверкали в свете свечей. Не колеблясь, они схватили золотой кувшин и, на глазах у всех, унесли его. Мужчины вскочили на ноги и попытались преградить им путь, но воры уже успели скрыться. Прежде чем кто-либо успел что-либо предпринять, грабители и их добыча исчезли.