Я вышел навстречу арабу на бледном рыжем коне. Видя, что я всего лишь раб, он обошелся без формального приветствия и просто сказал: «Да пребудет с тобой мир Аллаха. Приветствую тебя от имени моего господина, амира». Посланник говорил на чистом, без запинки, греческом и спросил, удобно ли ему будет поговорить с епархом.

«Если ты пойдешь со мной, — ответил я, — я отведу тебя к нему».

Спустившись с седла, он последовал за мной, отставая на шаг и правее. Я провёл его во двор, где он более официально приветствовал епарха, извинился за то, что помешал ему есть, и вручил ему синюю коробочку со словами: «Подарок от лорда Садика, который будет рад принять епарха завтра в тот час, который сочтёт наиболее подходящим».

«Пожалуйста, передайте вашему хозяину, что я буду рад его посетить. Я приду в полдень».

«Как пожелаете», — подняв руки на уровень плеч ладонями наружу, посланник поклонился и удалился, не сказав больше ни слова.

Эпарх имел обыкновение принимать первую трапезу в одиночестве за небольшим столиком во дворе; иногда рядом со столом ставили жаровню, чтобы согреться от утренней прохлады. Хотя солнца было мало, а дни не были тёплыми, он предпочитал открытый воздух двора любой другой комнате, независимо от того, горел ли огонь в жаровне или нет. Когда посланник ушёл, я повернулся, чтобы оставить его в покое. Протянув мне руку, он сказал: «Останься, Айдан. Посмотрим, что прислал мне эмир».

Я занял свое привычное место возле его кресла и спросил: «Что это за «час», о котором он говорил?»

Епарх Никифор повернулся на своём месте и обратился ко мне, как учитель к уважаемому ученику. «А!» — сказал он, протягивая указательный палец к небу. «Арабы представляют себе день как двенадцать периодов — колесо с двенадцатью спицами, видите ли, — каждый из которых соответствует одной из фаз зодиака. Они верят, что солнце проходит через эти двенадцать фаз в течение дня. Они считают, что каждый период содержит аспект, наиболее благоприятный для различных действий, и ничего не делают, не посоветовавшись предварительно с небесами, чтобы определить наилучший путь для любого задуманного действия».

Арабы оказывали епарху ту же любезность, которой сами и ожидали. Епарх понимал это и ценил её благородство. Отложив тарелку, он взял эмалированную шкатулку и открыл её; внутри, в гнезде из красного шёлка, лежал бриллиант размером с яйцо крапивника. Вынув камень, он поднёс его к себе, поворачивая на утреннем солнце. Он сверкал ярким пламенем в тусклом свете двора.

В этот момент появился Никос, увидел, как мы разговариваем, и напрягся. Когда он подошёл к столу, его улыбка уже не сходила с его лица. «Вижу, наконец-то приветствие пришло», — сказал он, указывая на синюю шкатулку с драгоценным камнем.

«Амир примет нас завтра, — сказал епарх. — Думаю, мы пойдём к нему в полдень. Они считают это благоприятным».

«При всем уважении, епарх, — сухо ответил Никос, — не лучше ли пригласить их к нам сюда, да ещё и в удобное нам время? Мы не должны повиноваться их призывам».

«Вы подняли важный вопрос, — согласился епарх, — но он неуместен в данных обстоятельствах».

«Напротив, — сказал Никос, — это весьма уместно. При всём уважении, епарх, я не хотел бы, чтобы наша снисходительность была истолкована как нерешительность или слабость. Мы должны приказать им служить нам, а не наоборот».

«Проявление доброй воли к тем, кого надеешься убедить, никогда не является слабостью», — мягко ответил Никифор. «Эмир оценит щедрость нашего согласия и отнесётся к нему со всей серьёзностью». Эпарх предостерегающе поднял палец. «Эти арабы — гордый народ; они неохотно позволяют себе оставаться в долгу или быть обязанными кому-либо. Вам стоит это запомнить».

«Конечно, епарх». Никос склонил голову в чопорном поклоне и удалился. Я увидел его только на следующий день, когда мы собрали группу, которая должна была встретить Амира Садика, и тогда я понял почему: Никос, с большим трудом, организовал несколько конных колесниц, чтобы доставить нас в арабский лагерь.

Епарх Никифор вышел из дома, взглянул на длинную вереницу колесниц, ожидавших нас на улице, и сказал: «Отпусти их, Никос. Отпусти их! Мы пойдём в лагерь амира пешком».

Моргнув в недоумении, комы сказали: «Идти? При всем уважении, епарх, мы не можем позволить себе ходить».

«Почему бы и нет?» — легкомысленно спросил епарх. «Люди ходят по земле, занимаясь своими делами. Я сам это видел и, как ни старался, не нахожу в этом ничего постыдного».

«Но магистр и чиновники сочтут неприличным и недостойным ходить пешком».

«Я не осознавал, что мы пытаемся произвести впечатление на магистра и его приспешников нашим высоким положением».

«Эпарх, прошу вас, я не ожидал, что вы будете говорить таким тоном. Поверьте, меня, как и вас, мало волнует мнение магистра. Но сейчас мы должны учитывать мнение эмира».

«Тогда позвольте мне заверить вас, — сказал Никифор, — это мое единственное соображение».

"Не меньше моего, епарх-"

«Правда?» — Голос епарха стал твёрдым, а взгляд — острым. — «Интересно, Никос». Отмахнувшись от темы, он сказал: «Но неважно. Амир ждёт; пойдём. Принеси дары».

Никифор в одиночестве отправился по улице. Никос наблюдал за ним какое-то время, и я видел, как в нём закипает ярость; он буквально дрожал от ярости. Затем, так же быстро, как и вспыхнул, он подавил гнев. Резко повернувшись, он подал знак Харальду, чтобы тот послал телохранителей вперёд.

Затем вперёд вышел магистр, ожидавший на небольшом расстоянии вместе с группой городских чиновников. «Вижу, епарх передумал», — сказал он, глядя на долговязого старика, шагающего по улице.

«К сожалению, да», — согласился Никос с явной неохотой. «Боюсь, нам придётся привыкнуть к его непредсказуемым настроениям».

Это все, что он сказал, но сомнение, посеянное этими несколькими словами, быстро дало всходы.

К тому времени, как наш отряд достиг восточных ворот Трапезунда, Никос выстроил нас стройными рядами, вернув себе хотя бы подобие той пышности, которую он надеялся создать. Пройдя через ворота, мы пересекли мост через ров и двинулись процессией к лагерю. Видя, что мы приближаемся пешком, Амир Садик собрал приветственную свиту и встретил нас по дороге.

Я никогда не забуду его вид, восседающего на прекрасном сером коне, одетого во всё белое, ослепительно сияющего в бледном зимнем солнце. Он осадил коня, одним плавным движением соскользнул с седла и приблизился, раскрыв ладони, приветствуя эпарха. Посланник халифа был невысоким мужчиной, но излучал такое достоинство и властность, что, казалось, возвышался над всем вокруг. Он был скорее гибким, чем мускулистым, и двигался с грацией и изяществом кошки.

Хотя они никогда раньше не встречались, амир подошёл прямо к Никифору и поклонился. Он произнёс что-то по-арабски, что-то вроде «Аль-илля-Ллах», а затем, ни секунды не колеблясь, добавил: «Приветствую тебя от имени Великого аль-Мутамида, Мудрого Аллаха, халифа Аббасидов. Я Джамаль Садик, амир саразинов Аббасидов, и я приветствую тебя в моём лагере».

Епарх склонил голову в ответ на приветствие. «Приветствую тебя, Амир Садик. От имени достопочтенного Василия, милостью Божией, Избранника Небесного, Соправителя Христа на Земле, Императора Римлян, приветствую тебя», — ответил епарх. «Я твой слуга, Никифор».

«Простите меня, епарх Никифор, — сказал эмир. — Я исчерпал свой скромный запас греческих слов. Отныне я буду прибегать к помощи моего наставника». Подняв руки, он дважды хлопнул ими и сказал: «Фейсал!»

Рядом со своим господином, словно из ниоткуда, появился молодой человек, лишь немного старше меня. Я сразу узнал в нём гонца, принёсшего приглашение накануне. Низко поклонившись, Фейсал принялся пересказывать слова своего господина присутствовавшим, говорящим по-гречески. Стоя лицом друг к другу, епарх и амир обменялись приветствиями, в том числе и приветствиями младших чиновников обеих сторон. Затем они обменялись подарками: золотыми нарукавниками для амира и золотой чашей для епарха.

«У нас в обычае, — сказал Джамаль Садик через своего переводчика, — подкрепиться в это время дня. Я сочту за величайшую честь, если вы согласитесь присоединиться ко мне в палатке».

«Эта честь, Амир Садик, будет оказана нам полностью», — ответил епарх. «Но мы не можем и подумать о том, чтобы переступить порог вашего шатра, не получив от вас обещания отобедать с нами в другой день».

«Конечно, — ответил эмир. — Я буду ждать этого дня с огромным нетерпением».

Затем делегация направилась к шатру, стоявшему в самом центре лагеря. Поскольку Харальд должен был остаться снаружи шатра со своими стражниками-варварами, я занял место рядом с ним, думая, что это будет самое близкое место для наблюдения за происходящим. Но, подойдя к входу в шатер, епарх полуобернулся, огляделся – заметил магистра и спафария Никоса, а также остальных, составлявших его свиту, – и увидел меня, стоящего рядом с Харальдом. «Эй, там! Священник!» – крикнул он грубее, чем обычно, когда рядом никого не было. «Иди сюда. Ты будешь со мной».

«Он нам не нужен», — быстро сказал Никос. «Пусть раб остаётся снаружи, с варварами, где ему и место».

Внезапно, почти с яростью, епарх обратился к Никосу: «Ты говоришь по-арабски?»

«Ты же знаешь, что нет», — ответил Никос, нахмурившись при вопросе. «Но…»

«Тогда вам больше не нужно беспокоиться о моём решении», — лукаво ответил епарх. Снова повернувшись ко мне, он сказал: «Следуйте за мной».

Я видел, как глаза комаса сузились, когда я проходил мимо него. Войдя в шатер, я признался: «Епарх, я не говорю по-арабски». Я говорил шепотом, чтобы меня не услышали.

«А вы нет?» — рассеянно спросил он и сказал это так, что я не понял, знал ли он об этом до того, как я ему рассказал, или нет. «Неважно, это не имеет значения».

Всего в делегации было около тридцати человек, включая ещё около пятнадцати арабов. Шатер вместил нас всех, и ещё оставалось место. Мы сидели на полу, но это не значит, что мы сидели на земле. Нет; земля, которая раньше была всего лишь травой и грязью, теперь превратилась в яркое лоскутное одеяло благодаря арабскому обычаю устилать полы своих шатров толстыми ткаными отрезами ткани самых поразительных узоров и цветов – фактически, всех цветов, известных ткацкому искусству. Эти покрытия, или ковры, завораживали взгляд, а их узор восхищал ум. Наряду с коврами, образующими красивый пол, были подушки, на которых можно было сидеть или опираться – всё это создавало самое удобное и удовлетворительное убежище, какое мне доводилось видеть.

Когда все собрались в шатре, амир приказал подать угощение. Он сделал это, не произнеся ни слова – просто хлопнул в ладоши, и тут же появилась дюжина слуг с серебряными блюдами, каждое из которых было больше предыдущего, и каждое было наполнено яствами, подобных которым я никогда не видел. На самом большом блюде лежал целый жареный ягнёнок, и, чтобы его нести, потребовались усилия двух рабов.

Блюда были расставлены на низких деревянных треножниках в пределах досягаемости гостей, после чего слуги отступили, и на смену им пришли другие, несущие серебряные кувшины и подносы с серебряными кубками. Горячий напиток был разлит по чашкам всем без исключения, включая меня. Взяв кубок, эмир поднял его, коротко произнес что-то по-арабски и выпил; остальные последовали его примеру, приложив губы к краю, чтобы отпить дымящийся напиток со вкусом цветов и мёда. Он был горячим и сладким, но при этом освежающим.

Затем эмир показал нам, как макать еду с блюд, придерживая левой рукой рукава и пальцами правой выбирая лучшие кусочки. Некоторые члены делегации из Трапезунда ворчали на такую манеру еды, сетуя на отсутствие ножей; они рылись в блюдах, словно привередливые птицы, не слишком вежливые в своих замечаниях и, как мне показалось, не слишком обеспокоенные тем, чтобы не обидеть хозяина. Однако Никифор держался царственно, облизывая пальцы и причмокивая в знак признательности за предложенные ему деликатесы. Ибо деликатесы были именно такими, в этом я не сомневаюсь.

Амир Садик, со своей стороны, выразил свою радость от того, что епарх так радуется. Несколько раз он выбирал какой-нибудь лакомый кусочек и угощал епарха. Как я быстро понял, это был жест дружбы: быть накормленным из рук благородного правителя считалось у них особой честью.

Они поели, и когда аппетиты чиновников и их слуг были удовлетворены, мне, вместе с другими слугами, дали попробовать несколько блюд, которые показались мне странными, но не слишком неприятными. В одном или двух блюдах содержалась острая пряность, от которой у меня во рту разгорелось тепло, и я так согрелся, что на лбу выступил пот. Я думал, что упаду в обморок, но это чувство прошло.

За едой епарх и амир разговаривали. Увы, я не был достаточно близко, чтобы расслышать их слова, но, похоже, они быстро оценили друг друга и остались довольны. Еда и разговор продолжались неторопливо, пока снаружи шатра не послышался чей-то плач. Голос продолжал гудеть, напевая, и мы все замолчали, слыша его, кроме амира, который встал, поклонился епарху, произнес какое-то слово и удалился. Его люди последовали за ним, оставив только слуг и переводчика.

«Пожалуйста», — сказал молодой человек, — «мой господин Садик просит прощения, так как сейчас его час молитвы. Но вы его почётные гости и можете оставаться столько, сколько пожелаете. Ешьте и пейте вволю».

Епарх встал и сказал: «Передайте нашу благодарность вашему господину и скажите ему, что нам было приятно провести время в его обществе. С глубочайшим сожалением мы вынуждены уйти».

Мы покинули лагерь и вернулись в город, в дом правителя, где епарх начал подготовку к приему арабов.

Так началось моё первое знакомство с мусульманами, которые, как я вскоре узнал, не были язычниками, как я сначала предполагал, а народом, поклонявшимся тому же Богу, что и христиане и иудеи, и, подобно им, почитавшим Священное Слово. Они кое-что знали об Иисусе, но, подобно иудеям, не считали его Христом. Тем не менее, они были чрезвычайно набожны и очень требовательны в своих обычаях, живя по своду законов, изложенных в Коране, написанном неким Мухаммедом, поистине могущественным пророком. Главным принципом их веры, как я понял, было полное и безоговорочное подчинение воле Бога, состояние, которое они называли исламом.