Никос приказал дюжине Морских Волков выставить стражу снаружи дома, хотя на улице вообще никого не было. Затем Сергий провел нас вверх по ступеням, через широкую дверь в большой вестибюль; стены были выкрашены в бледно-зеленый цвет, а пол представлял собой огромную мозаику с изображением греческого бога – Зевса, судя по трезубцу, – окруженного танцем времен года. Пройдя через прихожую, мы попали в большой пустой мраморный зал, а через него – на небольшую мощеную камнем площадь под открытым небом. Хотя день был не теплый, солнце, отражаясь от белых поверхностей, создавало приятное тепло. В центре площади находился фонтан, издававший нежный, успокаивающий звук. Главы расселись на стульях, а рабы в зеленых туниках сновали вокруг них, разнося подносы с едой и напитками.

Как начальник телохранителей епарха, король Харальд был обязан присутствовать на этом приёме, хотя и не принимал в нём непосредственного участия, и никто не снизошёл до того, чтобы обратиться к нему. Ему разрешили сесть за стул, за которым я стоял, но единственными, кто проявил к нему хоть какой-то интерес, были рабы, подносившие ему кубки с вином. Не думаю, что Харальд заметил это неуважение, будучи поглощённым выпивкой и сладостями.

Комес Никос много рассказывал о делах Константинополя, снабжая хозяев интересными, хотя и уничижительными, сплетнями. Он не раз вызывал смех, остроумно описывая знакомых слушателям людей или события, представлявшие всеобщий интерес.

«Чему они смеются?» — спросил меня Харальд после одной из таких вспышек. Я сказал ему, что Никос только что сделал меткое замечание относительно одного из дворцовых чиновников. Король на мгновение прищурился и посмотрел на Никоса. «Лис, вот это да», — заметил он и вернулся к своему вину.

Я заметил, что епарх говорил мало. Когда же он всё же заговорил, его комментарии ограничивались целью визита – качество, делавшее его сухим и скучным рядом с вкрадчивой, а порой и хитрой, жизнерадостностью Никоса – и, казалось, он скорее терпел приём, чем наслаждался им. Когда наконец его силы иссякли, Никифор резко встал и сказал: «Извините меня, я устал».

Спафарий вскочил на ноги и чуть не упал, пытаясь помочь епарху. Магистр поднялся ещё медленнее и с покорным видом. «Конечно, — сказал он, — как глупо с нашей стороны так болтать. Надеюсь, мы вас не утомили. Сейчас я отведу вас в вашу резиденцию. Это недалеко. Я сейчас же призову кафедру».

«Не для меня, если позволите. Я слишком много дней провёл, прикованный к голым бортам корабля, — ответил епарх. — Я пойду пешком».

«Как пожелаете», — ответил магистр, как бы намекая, что это еще одно требование, которое он обязан выполнить, каким бы утомительным оно ни было.

Дом, предоставленный епарху, принадлежал самому губернатору и был великолепен. Он больше походил на дворец, чем на жилой дом, и был обставлен изысканной мебелью, выставленной со вкусом и предоставленной в распоряжение епарха и его свиты. Вестибюль был отделан белым мрамором, как и зал с мозаикой, изображавшей Вакха, Купидона и Афродиту в лесистой долине. Построенный в стиле римской виллы – с центральным двором, окружённым длинными крыльями, – дом вмещал всех нас.

«Надеемся, вам это понравится, епарх», — заявил магистр, и его тон и выражение лица подразумевали полную противоположность словам. «Мы постарались предугадать ваши потребности. Конечно, если вам что-то понадобится…» Он позволил словам ускользнуть, словно договаривать их было слишком хлопотно.

Никос взял на себя управление домашним хозяйством, сообщив мне об этом, чтобы я мог объяснить Харальду, как всё будет организовано. «Телохранитель останется в северном крыле. Однако не менее десяти стражников должны будут нести вахту днём и ночью. Понятно?»

Я передал инструкции Харальду, который дал понять, что всё понял. «Хорошо, — продолжил комес, — мы с эпархом останемся в южном крыле, и ты, — обратился он ко мне, — тоже останешься в южном крыле. Более того, тебе не следует возвращаться на корабли. Если эпарху потребуется, чтобы кто-то распорядился стражей, он попросит тебя быть рядом».

Ярл Харальд был недоволен таким развитием событий, но неохотно согласился, когда ему указали на отсутствие иного выбора. Я счёл эту защиту излишней. Город казался достаточно мирным; нигде я не видел ничего, что могло бы побудить к таким тщательным мерам предосторожности. Но как только багаж начал прибывать с корабля, я узнал причину беспокойства Никоса: император отправил своего посланника с целым кораблем, полным корзин, ящиков и коробок. Всё это было доставлено в дом и поставлено в комнате, приготовленной специально для этого, то есть, опустошённой от всей остальной мебели, и у единственной двери постоянно дежурил двойной стражник.

По этому я заключил, что в ящиках и сундуках были ценности, и я был не один. Харальд тоже понял, куда дует ветер в Трапезунде. Харальд и его стражники из Морских Волков стали невероятно усердными, хотя, думаю, их, должно быть, раздражала необходимость охранять ту самую добычу, которую они так надеялись украсть. Тем не менее, с того момента, как епарх Никифор ступил на виллу в тот день, он не делал и шагу без полного состава вооруженных варваров. Более исполнительных телохранителей не было никогда.

Моё собственное положение было двусмысленным. Комес Никос сказал, что епарх требует, чтобы я оставался поблизости; кроме этого, мне ничего не поручили. Правда, я был переводчиком Харальда, но никаких других обязанностей не предвиделось. Мне казалось, что Никос просто хотел, чтобы я был рядом, чтобы он мог за мной присматривать, хотя я не мог понять, зачем ему это нужно.

Если не считать скуки, ситуация меня устраивала. Я не забыл предостережения Юстина держаться подальше от Никоса; с другой стороны, он был, пожалуй, единственным человеком, знавшим, что произошло с моими братьями-монахами во время их пребывания в Константинополе и, более того, почему они уехали, не завершив паломничества, то есть не встретившись с императором. Это казалось мне загадкой, и я решил, что лучший способ её разгадать – оставаться рядом с Никосом. С этой целью я начал искать способы вмешаться в происходящее.

Как оказалось, это оказалось не так сложно, как я поначалу представлял. Будучи переводчиком Харальда, я часто присутствовал при отдаче приказов и передаче инструкций. Поэтому мне время от времени доводилось видеть эпарха, и я не упускал возможности снискать его расположение – не открыто, конечно, а тонко и с некоторой долей остроумия, чтобы у Никоса не возникло повода подозревать меня.

Несколько слов здесь и там, возможно, приветствие – вот мои инструменты. Думая, что епарх, возможно, благочестивый человек, я умудрился пропеть в его присутствии стих-другой псалма, один раз, когда могло показаться, что я не замечаю его присутствия. В другой раз я умудрился молиться во дворе на латыни, когда он проходил мимо. Хотя он ничего не сказал, он остановился и немного послушал, прежде чем продолжить свой путь.

Постепенно я привлёк его внимание. Я понял, что моя работа идёт успешно, когда, войдя в комнату, которую он тоже занимал, я увидел, как его взгляд метнулся в мою сторону. Этот едва заметный жест, правда, но я всегда отвечал ему улыбкой или почтительным поклоном, как если бы я обращался к любому уважаемому начальнику. Боюсь, это не делает мне чести, если я скажу, что достиг своей цели, не сделав при этом ничего. На самом деле, я преуспел гораздо больше, чем мог надеяться.

Однажды, идя по коридору к себе в комнату, я прошел мимо открытой двери, ведущей во двор. Там был епарх и позвал меня к себе, сказав: «Брат, иди сюда».

Я пошёл к нему послушно, словно это было моей привычной обязанностью. «Я называю тебя братом, — сказал он, — потому что ты священник, или был им. Ну что? Разве я не прав?»

«Ни в коем случае, епарх», — ответил я почтительно.

Он позволил себе довольно улыбнуться. «Я так и думал. Я редко ошибаюсь в мужчинах. Я слышал, как ты молишься и поёшь; у тебя прекрасный голос. Мне нравится тебя слушать».

«Вы мне льстите, епарх».

«Как тебя зовут?» — спросил он.

«Меня зовут Эйдан», — просто сказал я ему.

«Где вы родились, если позволите мне так смело спросить?»

Я заметил его отеческий тон и сказал, что родился в Ирландии и большую часть времени воспитывался монахами в монастыре в Келлсе. «Вы знаете Ирландию?» — спросил я.

«Увы, нет», — сказал он. «Мне не довелось путешествовать так далеко».

Мы немного поговорили об этом и о многом другом, и он отпустил меня на службу. Но с того дня Никифор начал привлекать меня к своим обязанностям – сначала медленно, чтобы посмотреть, как я приспособлюсь к работе, но чаще, когда увидел, что мне нравится происходящее. Очень скоро я стал личным слугой Никифора. Более того, епарх сжалился над моим потрёпанным видом и купил мне новую одежду: серый плащ, штаны, длинную бледно-зелёную мантию и сиарк к ней – простые, но всё изящно сшитые и красивые. «Епарх не хотел бы, чтобы тебя приняли за нищего», – сказал слуга, принесший мне одежду.

Харальду, и без того недовольному нашей вынужденной разлукой, это не понравилось, и он сказал мне об этом: «Это неправильно. Я поговорю с ярлом-эпархом и скажу ему, что он должен завести собственного раба или заплатить мне за пользование моим».

«Конечно, ты должен это сделать, ярл Харальд, — согласился я. — Однако, возможно, есть смысл сидеть так близко к трону епарха».

Он посмотрел на меня с подозрением. «Что ты имеешь в виду?»

«Епарх — человек авторитетный; он обладает большой властью и влиянием на императора. Раб, находящийся на хорошем положении, может многому научиться и принести пользу своему господину, служа такому человеку», — возразил я.

Предложение пришлось по душе Харальду, поскольку оно снова ставило его в центр событий. По его собственному признанию, несение караула стало ему несколько утомительно, и он в последнее время размышлял, как бы с максимальной пользой использовать свою должность. Поскольку служба епархом позволяла мне сообщать ярлу интересные вещи, которые он иначе бы не узнал, Харальд был более чем рад продолжению моей службы.

Однако Никос придерживался совершенно иного мнения. Интонации его голоса, настороженный взгляд, едва заметное пренебрежение – в сущности, в каждом из сотен мельчайших проявлений, – дали мне понять, что он считает ситуацию неподобающей и неприемлемой. Но, поскольку епарх мог поступать по своему усмотрению, я оставался в курсе многих последующих обсуждений.

Таким образом, я очень хорошо узнал епарха и проникся уважением к его глубоким познаниям и ещё большей проницательности. Конечно, я встречал много умных людей, но никогда не встречал столь начитанного и многогранно владеющего столь разнообразными предметами; его учёность не знала препятствий. Я также обнаружил, что он, как он и говорил, был проницательным знатоком людей – факт, который, похоже, никто другой не ценил.

Всё чаще я оказывался за креслом епарха, когда он встречался с той или иной официальной делегацией или группой купцов. Харальд, как я уже говорил, терпел моё присутствие на этих предварительных советах, при условии, что я впоследствии сообщал ему что-то полезное. Он подробно расспрашивал меня, когда мы оставались наедине, и чаще всего задавал исключительно проницательные вопросы по различным обсуждаемым темам, всегда уделяя особое внимание путевым маршрутам и границам, силе различных местных племён и так далее.

Но я забегаю вперёд. Посланник халифа прибыл в город лишь двадцать дней спустя, и мы встретились с ним лишь через семь дней. Всё это дало мне возможность долго и беспрепятственно увидеть друга Никоса; и то, что я увидел, подтвердило слова Джастина о, казалось бы, верном и преданном придворном: передо мной был безжалостный и опасный человек.

38

Амир Джамаль Садик прибыл через двадцать дней после нашей высадки, как я уже говорил; он подъехал к городу верхом, ведя за собой свиту из знати, рабов и других слуг, насчитывавшую сотни человек, а также стада овец, коров и лошадей. Узнав о его приближении, Никос отправил императорскую гвардию к городским воротам, чтобы сопроводить арабов в город.

Эмир во главе своего отряда двинулся прямо к тени ворот, а затем остановился. Это было первое арабское лицо, которое я когда-либо видел, и оно показалось мне ликом хищной птицы: острые черты, величественное, гордое. Кожа у него была тёмно-коричневая; глаза, волосы и борода – глубочайшего чёрного цвета. Он был одет в белое: от макушки, обмотанной длинным тюрбаном, до ступней, обутых в изящные белые кожаные сапоги. Яркость его белоснежной одежды на фоне тёмной кожи и волос создавала поразительный вид.

В первый день посланник не вошел в город; вместо этого он отправил гонца к магистру с просьбой разрешить ему занять равнину у берега реки, у восточного городского вала, поскольку арабы не хотели оставаться в городе, а настаивали на установке палаток за его стенами. Палатки – да, но не грубые конструкции из кожи, натянутые веревками на шесты; они были так же далеки от этого, как глинобитные хижины в дворце. Палатки эмира были сделаны из разноцветной ткани, и большинство из них имели несколько комнат.

Они поставили эти палатки на берегу реки, протекавшей рядом с городом, и оставались там три дня, не покидая лагеря. А затем, рано утром четвёртого дня, у дверей дворца епарха появился посланник из лагеря с небольшой шкатулкой, покрытой синей эмалью.

Случилось так, что Никос был в городе, а епарх завтракал во дворе; первыми, кого встретил посланник, были десять варваров, которых Никос приказал нести караул каждый час дня и ночи. Не зная, что ещё делать, они позвали меня поговорить с этим человеком. После Константинополя Морские Волки ценили меня как посредника между ними и грекоговорящими, которые, по их мнению, говорили всякую чушь. Поскольку они не могли представиться никому другому, телохранитель у двери подошёл ко мне. «Пришёл человек, Аэддан», — сказал датчанин по имени Сиг.