«Красный, конечно!» — рявкнул он.

«И синий», — добавил Либир.

«Синий и красный», — скомандовал Брокмал. «Прочь отсюда, лентяй!»

Так мы проработали большую часть дня, потому что, исправив одну ошибку, они вскоре обнаружили другие, требующие немедленного внимания, хотя я не заметил ни одной из предполагаемых ошибок, которые они так охотно подмечали. Мы отстранились от повседневной суеты, в том числе и от обеденного стола, чтобы исправить ущерб.

Было чуть позже полудня, и я стоял у смесительного стола, толкя в ступке сурик и охру, когда прозвенел колокол. Отложив инструменты, я быстро накинул мантию, подобрал плащ и поспешил в скрипторий. «Епископ прибыл!» — объявил Брокмаль, хотя мы с Либиром уже бежали к двери. Выйдя во двор, мы присоединились к толпе, направлявшейся к воротам.

Выстроившись рядами справа и слева от ворот, мы запели гимн, приветствуя гостей. Епископ Кадок возглавил процессию, смело шагая вперёд, несмотря на свой преклонный возраст. Однако его шаг был твёрдым, а взгляд зорким, как у орла, на камбутте в его руке. Этот священный символ, изображённый из жёлтого золота на навершии епископского посоха, сиял священным светом в полуденном солнце, рассеивая тени, когда он проходил мимо.

С ним было много монахов – всего тридцать. Я наблюдал за каждым, когда он проходил через ворота, и гадал, кто из них Избранный. Мне также было интересно, кто несёт книгу. Ибо, хотя я видел не одну булгу, свисающую с плечевых ремней, я не видел ни одной, которая показалась бы мне достаточно внушительной для Книги Колум Килле.

Аббат Фраох встретил наших гостей у ворот и поцеловал епископа. Он тепло приветствовал собравшихся, сказав: «Приветствую вас, братья! Во имя нашего благословенного Господа и Спасителя Иисуса, мы рады приветствовать вас в Кенаннус-на-Риг. Да дарует вам Бог мир и радость, пока вы с нами. Отдохните и успокойтесь, пока мы предлагаем вам всё, чем можем».

На это епископ ответил: «Вы добры, брат Фраох, но мы – соработники на ниве Господней. Поэтому мы не ожидаем ничего, в чём вы бы себе отказали». Окинув взглядом всё вокруг, он раскинул руки. «Мир Господень да пребудет с вами, мои дорогие дети», – воззвал он прекрасным, сильным голосом.

Мы ответили: «И с твоим духом тоже!»

«Столько же, сколько пришло к вам, столько же с радостью присоединилось бы ко мне», — продолжил епископ. «Я передаю привет от ваших братьев из Хай и Линдисфарна». Он сделал паузу, с удовольствием улыбнувшись. «Я также принёс сокровище».

Затем, передав посох своему помощнику, епископ Кадок жестом пригласил одного из монахов выйти вперёд. Когда монах приблизился, он перекинул через голову ремень своей булги и протянул её настоятелю. Кадок принял её, выдернул за крючок, поднял клапан и вытащил книгу, вызвав всеобщие возгласы изумления и удивления.

О, это было великолепно! Даже издали я считал это чудом; ведь кумтах был не из натуральной кожи, даже не из крашеной телячьей, используемой для очень дорогих книг. Обложка книги Колума Силле была сделана из листового серебра, украшенного причудливыми фигурами: спиралями, ключами и трискетами. В каждом углу обложки располагалась ажурная панель, а в центре каждой панели был вставлен драгоценный камень. Они окружали ажурный крест, обрамленный рубинами. В игре солнечного света серебряный кумтах казался живым существом, танцующим, ослепляющим, движущимся в ритме творения Царя Славы.

Аббат Фраох взял книгу в руки, поднёс к губам и поцеловал. Затем он поднял её над головой и повернулся так и этак, чтобы все могли её рассмотреть. Книга Колум-Килле, готовившаяся два года, стала редким и изысканным сокровищем – даром, достойным императора. При виде её моё сердце наполнилось гордостью.

Вернув книгу в скромный мешочек, аббат и епископ рука об руку поднялись на холм к часовне, где вели задушевную беседу до самой вечерни. Многие из наших монахов, прежде жившие в Хай или Линдисфарне, поддерживали тесную дружбу со многими из наших собратьев-гостей; некоторые были родственниками. Они бросались друг другу на шею и пожимали друг другу руки в знак приветствия. Все сразу же заговорили. Через некоторое время брат Паулин, наш привратник, крикнул гостям, чтобы они следовали за ним, после чего он повёл их в гостевой домик.

Брокмал, Либир и я вернулись в скрипторий, где работали до ужина, когда два писца, не найдя ни единой строчки, которую можно было бы изменить, наконец объявили работу завершенной.

«Всё кончено», — сказал Либир. «Мы выполнили свою часть работы. Господь Иисус, помилуй нас».

«Дай Бог, чтобы епископ одобрил». Брокмал наконец позволил себе довольно улыбнуться, окинув взглядом все готовые листы на столах. «Воистину, я одобряю».

«Вы настоящие барды пергамента, — сказал я им. — Хотя моя роль была невелика, я горжусь тем, что оказал вам услугу».

Оба монаха с любопытством посмотрели на меня, и я подумал, что они, возможно, упомянут о моём вкладе в их радость по поводу завершения их трудов, но они отвернулись, ничего не сказав. Затем мы присоединились к нашим братьям, чтобы начать пасхальное празднование, но не раньше, чем получили драгоценные листья.

Епископ Кадок, как почётный гость, читал «Беати» и молился. Я слушал с величайшим вниманием, пытаясь понять, что это за человек, хотя я и видел его однажды, тогда я был ещё совсем мальчишкой и почти ничего не помнил об этом случае.

Кадок, как и мой старый учитель Сиби, был бриттом. Рассказывали, что в детстве он учился в Бангор-ис-Коеде у прославленного Эльффода, а в юности путешествовал по всей Галлии, обучая и проповедуя, прежде чем вернуться в Британию и возглавить общину в Кандида-Каса, где он часто беседовал с учёнейшим Эруигеной. Достопочтенный Седулиус, или Саидхуль, как мы его знали, однажды написал поэму в память об их прекрасном диспуте.

Глядя на маленького епископа, мне казалось уместным, что знатные мужи стремятся отпраздновать его дружбу. Невысокий ростом и в летах, он, тем не менее, обладал грацией и достоинством короля и излучал здоровье человека, всё ещё пребывающего в расцвете сил. Если, несмотря на его энергию, какая-то неуверенность всё ещё оставалась, Кадоку достаточно было заговорить, и сомнения исчезали, ибо его голос был мощным инструментом, глубоким, полным и громким, готовым в любой момент разразиться песней. Эту черту, как я знаю, он разделял со своими сородичами; чистокровные кимрийцы ничего так не любили, как слышать, как их собственные голоса парят в песне. Конечно, я никогда раньше не слышал трубы, но если бы кто-нибудь сказал мне, что она звучит так, будто епископ Хей поёт гимн, я бы поверил.

После трапезы Брокмаля, Либира и меня представили Кадоку. Аббат позвал нас в свою ложу, где они с епископом сидели вместе со своими секнабами, наслаждаясь чашей пасхального мёда. Теперь, когда пир начался, такая роскошь была дозволена.

«Добро пожаловать, братья. Входите и садитесь с нами». Настоятель указал нам на места на полу между их стульями. В ожидании нашего прибытия были налиты ещё три чашки, и, раздав их, настоятель сказал прерывающимся голосом, тонким шёпотом: «Я рассказывал епископу Кадоку о нашем вкладе в книгу. Он очень хочет увидеть, чего вы достигли».

Затем епископ попросил нас рассказать о нашей работе. Брокмаль начал пространный рассказ о начинании и о том, как распределялись обязанности между членами скриптария; Либир время от времени добавлял свои замечания, а епископ Кадок задавал им обоим множество вопросов. Я слушал, ожидая своей очереди говорить, но она так и не наступила.

Без сомнения, это признак моей гордыни, что я начал чувствовать себя обделённым – и я был не одинок. Мастер Келлах, под чьим искусным и кропотливым руководством была проделана эта огромная работа, так и не был упомянут, как и другие писцы – а их было много. Слушая рассказ Брокмаля и Либира, можно было подумать, что они создали всю книгу вдвоём. Моя собственная рука переписала не менее тридцати восьми отдельных отрывков, заполнив более двадцати листов. И я был лишь одним из двадцати писцов, работавших в трёх скрипториях на трёх разных островах. Действительно, люди, разводившие коров, давших телят, шкуры которых шли на изготовление веллума, были, безусловно, не менее важны в своём роде, чем писцы, расписывавшие эти шкуры с таким великолепным искусством. С другой стороны, подумал я, пастухи в Византию не ходили.

Что ж, это была мелочь – возможно, оплошность. Но я не мог не почувствовать в ней укола оскорбления. Гордыня, полагаю, меня погубит. Но Брокмал и Либир, как я полагал, пожинали плоды своих трудов за счёт всех остальных, которых никогда не узнают. Я решил исправить эту несправедливость, если смогу. Однако нужно выждать время и дождаться подходящего случая.

Итак, я сидел на полу у ног аббата Фраоха, потягивая сладкий мёд и слушая, как Брокмаль рассказывает о книге, которую я так хорошо знал, но теперь, казалось, совсем не знал, и думал о путешествии, гадая, какими будут другие странники. Если они хоть немного похожи на Брокмаля и Либира, решил я, это будет очень трудный поход.

Через некоторое время Брокмаль закончил, и епископ повернулся к аббату. «Ты сделал правильный выбор, Фраох», — сказал он, улыбаясь, словно человек, знающий ценный секрет. «Эти люди будут превосходно служить нам в нашем деле».

Его странное слово привлекло моё внимание. Имелось ли в виду путешествие… или же он задумал что-то другое? Лукавое выражение лица намекало на то, что он имел в виду нечто иное, нежели просто отнести книгу императору.

Но аббат лишь улыбнулся в ответ. «В этом, Кадок, у меня нет ни малейших сомнений». Он поднял кубок. «Я пью за успех нашей миссии, братья. Да благословит вас Бог щедро и да защитит вас всегда».

«Аминь!» — ответил Кадок, и мы все подняли кубки вместе с настоятелем.

Прозвучал повечерний колокол, и нас отпустили на молитву. «Мы ещё поговорим», — заверил нас епископ. Мы пожелали им спокойной ночи и покинули хижину аббата, направляясь в часовню. Брокмаль и Либир, в хорошем расположении духа, пели, поднимаясь на холм. Я шёл следом, опустив глаза, чувствуя досаду на них обоих и досадуя на себя за это.

Я вошёл в часовню и нашёл место у северной стены, как можно дальше от Брокмаля и Либира. Дугал подошёл и сел рядом со мной, подтолкнув меня локтем, чтобы дать знать, что он здесь. Я поднял голову, но промолчал, погруженный в свои мысли. «Почему я всегда такой?» – подумал я. «Что мне до того, что эти двое удостоятся чести быть облагодетельствованными епископом? В конце концов, они её заслужили. Они же не украли книгу и не присвоили себе больше, чем заслуживали. Что со мной не так?»

Молитвы закончились, и я отправился в свою келью, где уснул недовольным сном. На следующее утро, после девичьих молитв, мы разговелись с нашими гостями, и, поскольку обычные дела были приостановлены в связи с празднованием Пасхи, все собрались во дворе, чтобы попеть. День начался прохладно и ясно, небо было затянуто белыми облаками. Пока мы пели, облака сгустились и сомкнулись; накрапывал дождь, что в конце концов убедило нас вернуться в зал, где мы сгрудились кучками, чтобы поговорить с нашими приезжими братьями за доской.

В отличие от большинства членов братства Кенаннуса, я не знал никого из Хая или Линдисфарна. Тем не менее, пока мы с Дугалом двигались между столами, один из незнакомцев окликнул меня: «Айдан мак Каиннех!»

Я обернулся и увидел невысокого мужчину с квадратным лицом, жесткими каштановыми волосами и темно-карими глазами, сидевшего с двумя другими незнакомцами. Все трое с явным интересом наблюдали за мной.

«Иди к ним», — настаивал Дугал. «Они хотят поговорить с тобой». Он оставил меня и перешёл к другому столику.

«Хорошее приветствие», — сказал я, подходя.

«Садитесь к нам», — сказал гость. «Мы бы с вами поговорили, если бы нам ничто не мешало».

«К вашим услугам, братья», — сказал я, занимая место за доской. «Я бы с радостью назвал вам своё имя, но, кажется, вы узнали его от кого-то другого».

«Не сочтите нас слишком дерзкими», — сказал один из них. «Мы кимрийцы, и любопытство — наша беда». Двое рядом с ним рассмеялись — очевидно, это была весёлая беда. Они мне сразу понравились.

«Я Бринах», – сказал незнакомец, окликавший меня. «Это мои братья. Нет! Мои анамкари», – он поднял руку, указывая на двоих, стоявших рядом. «Этот длинный, но стройный тростник – Гвилим». Он указал на высокого худощавого мужчину с редеющими светлыми волосами. «А это Мориен», – сказал он, представляя молодого человека с густыми чёрными вьющимися волосами и голубыми глазами. «Хотя», – предупредил он, – «если вы назовёте его так, он никогда не откликнется, ибо все знают его как Ддеви».

«Братья, — сказал я, завидуя их непринуждённости в общении, — рад познакомиться с вами. Молюсь, чтобы ваша Пасха с нами стала пищей и питием для вашей души». Я помолчал, чувствуя неловкость вопроса, прежде чем задать его, но ничего не мог с собой поделать. «Пожалуйста, не подумайте обо мне плохо, но я никогда не был ни в Хай, ни в Линдисфарне, и мне хотелось бы знать, где из этих двух прекрасных мест вы родной».

«Ни то, ни другое», — радостно ответил Гвилим. «Наш дом — Тай Гвин, но в последнее время мы провели несколько лет в Меневии и Бангор-ис-Коеде».

«Верно, — ответил я. — Я не знал, что книга тоже готовится к изданию там».

«Это не так», — ответил Бринах. «Мы узнали о книге слишком поздно, чтобы она могла оказать существенную помощь в этой части предприятия».

И снова меня кольнула мысль о другой цели путешествия – цели, о которой, похоже, знали многие. «Кажется, вы хорошо разбираетесь в этих вопросах», – предположил я. «Правильно ли я понимаю, что вы входите в число избранных для этой группы?»

«Да, так оно и есть», — подтвердил Бринах.

«Но вы же не писцы», — выпалил я удивлённо. «Простите, я выразился не совсем так. Я не хотел вас обидеть».

«Не волнуйся, брат», — ворчал Гвилим. «Истина — неизменная радость для тех, кто её любит; такая красота не способна оскорбить».