«Даже если я не получу больше ни гроша, — заметил Гуннар, — это было очень полезное путешествие. Мои Карин и Ульф смогут прожить три-четыре года на то, что у меня есть сейчас».

«С таким количеством серебра в твоем мешке, — заметил Толар, — мы теперь будем звать тебя Гуннар Серебряный Мешок».

Когда повозки были разгружены, Констанций поспешил уйти, поскольку уже темнело. Я попрощался с ним и поблагодарил за помощь. Гуннар, чувствуя себя ещё более щедрым после выигрыша пари, дал пекарю десять номисмов.

«Передай своему другу, чтобы он оставил деньги себе, — сказал Констанций. — Император хорошо платит мне за мои труды».

Когда я рассказал об этом Гуннару, он покачал головой и вложил деньги ему в руку. «За повозку и за мальчика», — сказал Гуннар, и я передал его слова пекарю. «Выпей-ка рюмочку-другую после трудов. Или зажги свечку своему Иисусу и вспомни обо мне».

«Друг мой, — галантно ответил Констанций, — передай ему, что я непременно сделаю и то, и другое». Он попрощался с нами и быстро удалился вместе с мальчиком, таща за собой пустые повозки.

Окрылённый своей удачей, Гуннар вложил мне в руку серебряный динарий. «Если бы не ты, Эддан, — сказал он, — я бы никогда не выиграл пари».

«Если бы не я, — поправил я его, заправляя все свои земные богатства в подол плаща, — ты бы никогда не заключил пари».

«Эй, — рассмеялся он. — Это тоже правда».

Я поднялся на борт корабля и наблюдал, как солнце садится в тусклом красно-золотом сиянии, пока фиолетовые тени медленно скрывали семь холмов из виду. Только тогда мне пришло в голову, что я стоял в величайшей церкви мира, не произнеся ни единой молитвы и не упомянув даже мимолетной мысли о поклонении. В аббатстве такого никогда бы не случилось. Что со мной? Эта мысль не давала мне спать большую часть ночи.

На рассвете следующего утра, когда весла были сняты с кораблей и суда бесшумно отчалили от гавани, я стоял у поручня и, еще живой, бросил последний взгляд на город моей гибели.

37

Итак, мы прибыли в Трапезунд. Не буду ничего говорить о самом путешествии, разве что оно прошло совершенно спокойно и ничем не примечательно. Даже погода оставалась безразличной: пасмурные дни, ни ясные, ни ненастные, ни тёплые, ни холодные, ни совершенно дождливые, ни совершенно сухие. Мы плыли в компании семи других кораблей: пяти крупных торговых и двух небольших судов императорского флота. Ходили слухи, что на одном из императорских кораблей находился посланник, а на другом – огромное количество сокровищ. Четыре ладьи Харальда обеспечивали эффективный эскорт; не думаю, что найдётся много пиратов, достаточно смелых, чтобы бросить вызов стае «Морских волков».

Вскоре после отплытия из Константинополя глубокая меланхолия поселилась в моём сердце и наполнила меня унынием. Не имея никаких важных дел на корабле, я провёл много дней, размышляя обо всём, что произошло со мной с тех пор, как я покинул аббатство.

Поначалу я полагал, что мои скорбные чувства вызваны какой-то моей ошибкой, хотя, как ни старался, не мог определить, в чём именно заключалась эта ошибка. Затем мне пришло в голову, что это был Бог, а не я. Я сделал всё, что было в моих силах, чтобы оставаться верным слугой; я переносил все свои невзгоды со всем мужеством и благородством, на которые был способен, и даже старался расширить познание Его светлости в мире. Другие, возможно, осмелились бы и достигли большего в этом отношении, признаюсь честно, но я сделал всё, что мог – вплоть до того, что отложил всякую заботу о своей жизни ради Его вящей славы.

Именно это, я полагаю, и бросило тень на мою душу. Я был готов умереть, встретил день смерти без страха и сожаления, но не умер. Как ни странно, это не принесло ни облегчения, ни радости, а, напротив, показалось жестоким обманом: если моя жизнь не была нужна, почему Бог позволил мне так мечтать? И если он решил сохранить мне жизнь, почему он заставил меня терпеть медленные муки неминуемой смерти, не даровав мне утешения, которое я бы обрёл, зная, что моей жизни больше ничего не угрожает?

Всё это казалось мне бессмысленным. Как бы я ни размышлял, Бог всегда казался мне грубым, ничтожным и совершенно недостойным моей преданности. Я был готов отдать – более того, отдал всё, что мог – сердце, разум и душу Ему. Я посвятил Богу всю свою жизнь, а Он даже не признал этот дар. Отнюдь! Он полностью проигнорировал его.

Эта мысль заставила меня почувствовать себя более одиноким, чем когда-либо в жизни. Я был потерянным человеком – тем более, что раньше я утешал себя мыслью, что стремлюсь к какой-то святой цели и что Бог заботится обо мне. Истина, как говорится, – холодный и горький напиток; мало кто пьёт её неразбавленной. Конечно, на этот раз я осушил чашу до дна.

Когда-то я представлял себя сосудом, созданным для разрушения. Теперь я знал, что разрушение, которого я боялся, свершилось. Я погиб. Мне было отказано даже в мрачной надежде на мученическую смерть. Я был готов умереть, и претерпеть Красное Мученичество было бы благородным и благочестивым делом. Но больше нет. Мне было отказано во всей святости, во всем утешении веры, во всей благодати. В отчаянии я провел руками по волосам, которые теперь отросли; тонзура исчезла. Я посмотрел на свою одежду – она была всего лишь лохмотьями. Мое преображение завершилось: я стал похож на Скоп!

В горечи этого отвратительного осознания я снова услышал слова старого Правдолюбца — отвратительные слова, насмешливые слова, но правдивые: «Бог покинул меня, мой друг, а теперь, Эйдан Невинный, он покинул и тебя!»

Вот, наконец, и причина моего отчаяния: Бог оставил меня среди чужеземцев и варваров. Когда я перестал быть ему полезен, он отверг меня. Несмотря на славные обещания священного текста – о том, что он никогда не оставит и не покинет свой народ, что те, кто поклоняется ему, будут спасены, как он заботится о своих детях и отвечает на их молитвы, как он возвышает тех, кто чтит его, и низвергает злодеев… и всё остальное – он оставил меня.

Великие обещания Священного Писания были пустыми словами, лишь звуками на ветру. Хуже того, они были ложью. Злодеи процветали; молитвы праведников оставались без ответа; богобоязненный человек был унижен перед миром; никто не был спасён даже от самых незначительных мучений: добрые люди были вынуждены страдать от несправедливости, болезней, насилия и смерти. Никакая небесная сила не вмешалась и даже не смягчила страдания; народ Божий взывал к небесам об избавлении, но небеса с тем же успехом могли быть гробницей.

О, теперь я всё ясно видел. Я видел, как передо мной расстилается, широкое и пустое, как море, то же суровое запустение, которое видел Скоп. Горечь и смятение обвили меня змеиными кольцами; радость и надежда обратились в пепел в моём сердце. Неужели я расточил свою преданность господину, недостойному почитания? Если это правда, я не понимал, как смогу жить. И, более того, почему я должен хотеть продолжать дышать в мире, где правит такой Бог.

Если бы я встретил смерть в Константинополе, я был бы избавлен от тех мук, которые испытываю сейчас. Я мог бы умереть невежественным, но, по крайней мере, умер бы счастливым.

Датчане не могли понять моего горя. Когда позволял долг, Гуннар, а иногда и Толар с Торкелем садились рядом со мной на носу. Мы разговаривали, и они пытались меня подбодрить, но чёрная гниль овладела моей душой, и ничто из их слов не могло облегчить боль. Остальные варвары совершенно не интересовались моим положением. Харальд и его карлар были в восторге от своей новой и высокооплачиваемой славы защитников империи. Соответственно, Морские Волки постоянно были настороже, ибо они намеревались захватить любой корабль, который попытается атаковать, надеясь увеличить своё жалованье добычей. Но, если не считать быстро исчезающего проблеска парусины на морском горизонте, мы не видели никаких мародёров. Все одиннадцать кораблей благополучно прибыли в порт через шестнадцать дней после отплытия из Константинополя.

Когда показались скалистые холмы над Трапезундом, я с большой неохотой и смирением принялся за поставленную передо мной задачу и решил, что если императору понадобится шпион, я им стану. Поскольку я больше не был священником, я мог хотя бы попытаться заслужить обещанную мне свободу. Учитывая все обстоятельства, это казалось наиболее разумным решением, хотя я плохо представлял, как и с чего начать, и тем более как вмешаться в происходящее.

Чувствуя себя, как и я, одиноким и покинутым в безбожном мире, я решил просто позволить судьбе идти своим чередом. Конечно, мне было всё равно. И вот, как только доски коснулись длинной каменной набережной, посланник императора сообщил королю Харальду, что его присутствие необходимо. Он должен был привести с собой двадцать самых свирепых и преданных воинов; посланники императора хотели телохранителей – несомненно, для повышения своего престижа. Остальные датчане останутся в гавани, чтобы защищать торговые суда. Судя по всему, самые наглые арабские пираты действовали прямо с набережной, грабя груженые корабли ещё до того, как они покидали гавань.

Датчане быстро установили наблюдение, выстроившись вдоль набережной группами по три человека и более. Тем временем, по нашему приказу, мы – двадцать воинов, ярл Харальд и я – собрались на набережной рядом с судном посла, чтобы получить инструкции от императорского посланника, высокого, тонконогого старика с огромными ушами и козлиным лицом, дополненным небольшой клочковатой белой бородкой. Посла звали Никифор, и он служил епархом, который, как мне с подчеркнутым презрением сообщили, представлял собой особую разновидность очень высокопоставленного придворного чиновника, восемнадцатого по рангу после императора.

Пока мы стояли на пристани, ожидая, когда епарха и его свиту проведут к месту встречи, я с удивлением и тревогой увидел, как Комес Никос вышел из корабля епарха. Он направился прямо к Харальду, взглянул на меня и слегка, но заметно кивнул в знак приветствия, прежде чем обратиться к королю.

«Эпарх передаёт приветствия», — холодно сказал Никос. «Ожидается, что вы подчинитесь его приказам, пока мы остаёмся в этом городе. Желания епарха чаще всего будут передаваться через меня. Вас это устраивает?» Хотя он и задал вопрос, его тон подразумевал, что так и будет, независимо от того, понравится это Харальду или нет.

Я передал эти слова своему хозяину, который кивнул и одобрительно хмыкнул. «Привет», — сказал он.

«Тогда ты последуешь за мной, — властно сказал Никос. — Мы сопроводим епарха Никифора в его резиденцию».

Мы покинули набережную, двигаясь медленно, чтобы купцы и сановники не отставали слишком далеко. Так мы въехали в город, двигаясь торжественной процессией по узкой центральной улице.

С моря город казался всего лишь разросшейся рыбацкой деревней, какой он и был изначально. И хотя, по-видимому, он мог похвастаться одними из самых разнообразных и важных рынков в империи, в нём всё ещё сохранилось что-то от былой самобытности: узкие, аккуратные и тихие улочки, застроенные простыми, белёсыми, как лайм, домами квадратной греческой постройки, которые мы видели с тех пор, как вышли к Чёрному морю.

На мой неопытный взгляд, город казался компактным, стеснённым невысокими холмами между возвышающимися позади суровыми скалами и простирающимся перед ними морем. Здесь был красивый форум с колоннадой, широкая центральная улица, обрамлённая домами, базилика, две общественные бани, небольшой Колизей, театр, множество колодцев, таверна и три прекрасные церкви, одна из которых раньше была храмом Афродиты. Весь город был окружён невысокой стеной и глубоким рвом римской постройки.

По мере того, как я узнавал это место, я обнаружил нечто, очаровавшее меня больше всего остального: это были бассейны, из которых вода струилась в воздух, даря истинное наслаждение уже одним своим видом и звуком. Как я обнаружил, город изобиловал такими фонтанами – иногда с резными мраморными статуями, иногда просто с необработанными камнями, по которым плескалась вода, но почти всегда они располагались посреди небольшой, тщательно ухоженной зелени или сада, где люди могли сидеть на каменных скамейках у этих бассейнов, разговаривая друг с другом или просто наслаждаясь минутами покоя в своих повседневных делах.

В день нашего прибытия епарха Никифора встречали на форуме магистр и спафарий, стоявшие во главе небольшой группы младших чиновников, которые протягивали ему руки в знак дружбы и приветствия.

«От имени экзарха Гонория и граждан Трапезунда приветствую вас», – сказал магистр, невысокий, коротконогий человек с круглым лицом и чёрной бородой. «Его преосвященство губернатор передаёт вам приветствия и желает вам плодотворного пребывания в нашем городе. Он сожалеет о том, что вынужден задержаться в Севастии, но заверяет меня, что постарается присоединиться к вам до завершения ваших дел здесь. Тем временем мы подготовили дом для посланника. Вас доставят туда в своё время, но сначала мы подумали, что вам, возможно, захочется немного подкрепиться после долгого путешествия».

«Я Сергий, и я к вашим услугам во время вашего пребывания здесь». Магистр говорил довольно вежливо, даже удивительно вежливо, на точном и изысканном греческом. Но, как мне показалось, этому человеку не хватало искренней теплоты; в его глазах не было ни огонька дружелюбия, ни энтузиазма в голосе. Он был уставшим музыкантом, исполнявшим свою старую песню без особой симпатии к тем, кого он должен был развлекать.

Спафарий же, напротив, с лихвой компенсировал недостаток рвения своего начальника избытком доброй воли. Молодой человек, но с седыми прядями в тёмных волосах и бороде и мясистым брюшком под плащом, он буквально дрожал от желания угодить. Звали его, как он нам сообщил, Маркиан; и он принялся льстить епарху с елейной, подобострастной манерой, напомнившей мне щенка, чрезмерно жаждущего благосклонности своего хозяина.

Они вдвоем – усталый менестрель и его, так сказать, услужливый пёс – повели нас по широкой улице, окаймлённой высокими плоскими фасадами богатых домов, чьи вентиляционные отверстия были закрыты ставнями от солнца. Магистр остановился перед большим квадратным домом, стоявшим чуть в стороне от остальных. Сначала я подумал, что именно здесь мы и остановимся, и обрадовался этой перспективе, поскольку это был, без сомнения, самый роскошный дом, в котором мне когда-либо доводилось бывать.