«Очень проницательно, друг мой», — заметил Дидим. «Ты настоящий Геркулес интеллекта. Приветствую тебя». Он взмахнул рукой в грубом приветствии императора. «А теперь, поскольку мы не смеем здесь задерживаться, я отведу тебя, куда пожелаешь».

«Пожалуйста, не могли бы вы отвезти нас в Большой дворец? Мне нужно кое с кем встретиться».

«Я возьму тебя, не бойся», — ответил Дидим, — «а потом отведу тебя в Святую Софию, и ты зажжёшь за меня свечу, чтобы Всемудрый Бог даровал мне такую же мудрость, как твоя. Следуй за мной».

36

Стражники Большого дворца нас не пустили. Никто из них никогда не слышал о Джастине, но они знали, что он не из привратников, поскольку новых назначений не было больше года. Однако один из них предположил, что он может быть членом внутридворцовых схол. «Вы можете поискать его там», — сказал мне стражник.

«Если вы любезно скажете мне, куда идти, я сделаю так, как вы советуете», — ответил я, и мне тут же сказали, что это невозможно, если только у меня нет официальных дел за воротами.

«Но мое дело — к самому Схоларе», — объяснил я.

«Никому не разрешено входить во внутренние помещения дворца без официального приглашения», — настаивал привратник. Я поблагодарил его за помощь и смирился с тем, что покину город, так и не увидев Джастина.

«А теперь мы пойдём в Церковь Божественной Мудрости», — сказал Дидим, ведя нас обратно сквозь толпу нищих, обосновавшихся вдоль стен дворца. «Мы зажжём свечу за вашего друга. Возможно, мы зажжём много свечей».

Гуннар, казалось, был рад осмотреть город в последний раз перед отплытием, а Толар, не видевший Константинополя, был рад следовать за нами, куда бы мы ни пошли. «Мне всё равно, куда мы пойдём, — сказал Гуннар, — лишь бы я был там и забрал свой выигрыш у Хнефи».

«Это совсем недалеко, — сказал Дидим. — Я верну вас на корабль в кратчайшие сроки, не волнуйтесь. Вы разговариваете с лучшим проводником во всей Византии. Пойдёмте со мной, друзья мои, по дороге я покажу вам ипподром и форум Августа».

Ипподром производил сильное впечатление. Форум представлял собой пустое пространство, окружённое двумястами колоннами, в основном взятыми из греческих храмов, как рассказал нам Дидим, потому что никто уже не помнил, как их делали. Я этому не поверил, но колонны определённо были намного старше форума, так что, возможно, в его словах была доля истины. Однако, какими бы внушительными ни были эти сооружения, они меркли по сравнению с величественным достижением Святой Софии.

Да благословит меня Бог, Церковь Святой Мудрости – это святое откровение, ставшее видимым – свидетельство веры в камне и растворе, молитва в стекле, черепице и драгоценных металлах. Чудо света, оно затмевает пресловутые архитектурные шедевры античности. Несомненно, сам Бог вдохновил эту церковь и руководил каждым тружеником – как тем, кто приложил руку к кельме и балке, так и тем, кто задумал и начертил её план.

Сразу за форумом мы вчетвером присоединились к толпе, входящей в церковь, и прошли прямо в первый из двух отдельных залов. Как и многие другие, мы остановились у лотка торговца свечами, чтобы Дидимус купил свечи и благовония, а затем быстро прошли во второй, более просторный зал, облицованный огромными плитами красного и зелёного мрамора. Сводчатый потолок над нами был украшен мириадами звёзд и крестов, инкрустированных золотом. Над возвышающимися бронзовыми дверями перед нами находилась мозаика с изображением Богоматери с Младенцем; Божественный Младенец держал в руке небольшой крест, словно благословляя всех, кто проходил под его благосклонным взором.

Подгоняемые толпой, мы прошли под мозаикой, через ворота, называемые Красивыми, в неф церкви. Если снаружи внушительная красная громада Айя-Софии кажется тяжёлой – настоящей горой из кирпича и камня, чьи массивные склоны возвышаются над окружающими деревьями, огромным куполом и холмом, опоясанным массивными каменными стенами и гигантскими опорами, – то внутри она полна света и воздуха.

Пройти сквозь огромные бронзовые двери – значит войти в один из чертогов самого Рая. Золотистый свет струится из тысячи отверстий, сверкает яркими отблесками и мерцанием на каждой поверхности, падая с купола, широкого и открытого, как само небо. Чудо из чудес: под куполом Софии нет никаких кровель – ничто не затмевает взгляд и не мешает взгляду, когда он устремляется всё выше и выше к возвышенным высотам. Величественный купол высоко парит над мраморным полом, словно подвешенный к небесам ангельскими руками.

Пол, обширный, как равнина, выложен прекрасным полированным мрамором; двухъярусные галереи высоко над полом также мраморные, насыщенного цвета, поражающие воображение. Здесь есть мраморные экраны и панели, искусно вырезанные со всевозможными узорами: замысловатыми геометрическими фигурами, крестами, солнцами, лунами, звездами, птицами, цветами, растениями, животными, рыбами – словом, всем, что только существует на небе и на земле. Галереи обрамлены огромными порфировыми колоннами, капители которых вырезаны в форме растений; скульпторы так искусно отточили свое мастерство, что создается впечатление, будто колонны поддерживают обилие виноградных лоз, увитых пышной листвой.

Галереи и коридоры казались бесконечными; высокие арки с колоннами возвышались ярусами одна над другой. Над ними располагались высокие арочные проёмы, сотни и сотни, пропускавшие небесный свет. Хотя в церкви, должно быть, находилось около тысячи тысяч человек, её размеры были таковы, что она могла с комфортом вместить в два-три раза больше.

Почти каждый потолок и фронтон были покрыты мозаикой сложнейшего рисунка. Монахи скриптория божественно искусны в тонкостях сложнейших и изысканных узоров; но даже наш добрый мастер в Келлсе мог бы многому поучиться, внимательно изучая панели и потолки Софии. Конечно, величие церкви лишало нас дыхания. Не в силах говорить, Гуннар, Толар и я могли лишь таращиться и смотреть, шатаясь от одного чуда к другому, с оцепеневшими от изумления разумами. И всё же мы смотрели, впитывая каждое невероятное зрелище, словно это было последнее, что мы видели в жизни.

Гуннар становился всё более подавленным, но не от скуки или отсутствия признания. Отнюдь нет! Он с изумлением смотрел на всё, что видел, и время от времени указывал на детали работы, которые я упускал из виду. Но его комментарии становились всё более редкими и редкими, и хотя он по-прежнему, казалось, стремился запечатлеть всё, что попадалось ему на глаза, его удовольствие переросло в экстаз. Однажды, обернувшись, чтобы проверить, со мной ли он, я увидел его стоящим перед одной из гигантских резных ширм, уставившимся словно в трансе. Он поднял руку к кресту, вырезанному на панели как часть рисунка, и водил по нему пальцем, повторяя движение снова и снова.

Гуннар, казалось, был особенно очарован крестом. Проходя под центром купола, я почувствовал прикосновение к плечу и, обернувшись, увидел, что коренастый варвар пристально смотрит на золотую мозаику самого большого креста, который я когда-либо видел. «Его знак», — прошептал Гуннар тихим от благоговения голосом. «Он повсюду».

«Да», — ответил я и объяснил, что крест почитался даже в Ирландии, на самой дальней границе империи. «Хотя крест византийцев несколько отличается от креста кельтов, а крест римлян — ещё больше, но все они чтят одну и ту же жертву, принесённую Господом Христом за всех людей».

«Столько золота», — заметил Гуннар. Толар глубокомысленно кивнул.

Дидим провёл нас к левой стороне нефа, где была установлена отдельно стоящая панель для размещения нескольких больших изображений, написанных на плоских деревянных досках. На этих иконах были изображены образы Христа, а также различных апостолов и святых, которых особенно почитали византийцы. Перед панелью, которую Дидим называл иконостасом, возвышался ряд досок, расположенных ступенчатыми рядами, на которых стояли свечи, поставленные туда молящимися. Взяв свечи, Дидим зажёг одну из уже горящих и вставил её в одно из немногих пустых отверстий в доске. Он постоял немного, слегка покачиваясь взад и вперёд, прежде чем взять немного ладана и брызнуть им на пламя. Ладан коснулся пламени, оставляя облачко благоухающего дыма.

«Вот», — сказал он, обращаясь к нам, — «я послал молитву через Илию, чтобы Святой Иисус дал мне вашу проницательность, и я послал молитву через Варнаву, чтобы Бог дал мне силу вашего друга-варвара».

Я передал эти слова Гуннару, который, казалось, был весьма впечатлён этой процедурой. Он протянул руку Дидимусу за одной из свечей. Мы с Толаром с изумлением наблюдали, как Гуннар зажёг свечу и слегка покачался, подражая лодочнику. Мне было интересно, что побудило его помолиться и что он сказал, но я посчитал неприличным спрашивать.

И Гуннар, и Толар были поражены величием церкви, особенно обильным использованием золота и серебра, которое не переставало их удивлять. Не будет преувеличением сказать, что блеск и сияние этих редких металлов повсюду бросаются в глаза, особенно при приближении к святилищу, куда нас затем повёл Дидимус. Над полом возвышается круглая платформа – амвон, к которой ведут два пролёта широких низких лестниц справа и слева. Амвон окружён рядом колонн с позолоченными капителями, на которых стоит полка с множеством лампад и крестов – серебряных, золотых, а многие украшены жемчугом и драгоценными камнями.

«Мы не можем идти дальше», — объяснил Дидимус, когда мы протиснулись к краю платформы. «Никому, кроме священнослужителей и высокопоставленных чиновников, не разрешено выходить за амвон».

«В Ирландии, — сказал я, — любой может прийти к алтарю. Это трапеза Божья, и все здесь желанные гости».

Маленький лодочник посмотрел на меня с любопытством, словно никогда не слышал ничего столь необычного. «Там стоит хор», — продолжил он. «В торжественные дни там всегда хор». Указав за амвоном, он указал на нечто вроде возвышения. «Это солея», — сказал он мне. «По ней священники и император подходят к алтарю. Пресвитерийная преграда, говорят, из цельного серебра».

Алтарь с трёх сторон окружала открытая решётчатая ширма, сверкавшая белым светом в свете всех лампад и свечей. Алтарная ширма имела ряд колонн, поддерживавших низкий парапет, на котором стояли священники и придворные, одетые в соответствующие цвета своего звания: священники в белых одеждах, придворные – в красных и чёрных. Колонны и парапет были облицованы серебром, а свет свечей и свисающих лампад позволял любоваться богатой металлической резьбой: изображениями Христа, Девы Марии, пророков, святых, ангелов, серафимов и императорских монограмм.

Пресвитерий с преградой и парапетом образовывал внутреннее святилище для алтаря, расположенного сразу за ним. Молящимся не разрешалось выходить за амвон и солею, но парапет был довольно низким, а алтарь – приподнятым, что позволяло собравшимся прихожанам легко видеть происходящую у алтаря церемонию.

Алтарь был из розового мрамора, окружённый чем-то вроде золотого шатра. «Это киворий», — ответил Дидим, когда я его спросил. «Камень привезён из Дамаска», — сказал он, помолчал и добавил: «Или из Афин».

Ткань шатра была соткана из золотых нитей и расшита драгоценными камнями – рубинами, изумрудами, топазами и сапфирами, – расположенными в узорах. Свет всех лампад и свечей, а также солнечный свет, струящийся из вентиляционных отверстий наверху, падал на киворий и наполнял алтарь небесным сиянием. Казалось, всё святилище излучало чистый золотистый свет, омывая и поглощая не только алтарь, но и тех, кто прислуживал ему.

Ибо на золотом троне сбоку от алтаря восседал басилевс. Он держал в руках зажжённую свечу, выглядя скучающим и встревоженным. По обе стороны от него стояли двое молодых людей в длинных пурпурных одеждах; рядом с ними стояли ещё двое в белых жреческих одеждах. Гуннар указал Толару на императора, который, казалось, был несколько разочарован видом нового господина ярла. Но он оставил свои наблюдения при себе.

Священник в длинной епитрахили, расшитой крестами, стоял у алтаря, держа кадило, которое он раскачивал на цепочке. Выполнив это, он отступил назад, кланяясь алтарю. Затем к алтарю подошёл другой священник – пожилой мужчина в маленькой плоской шапочке на белой голове – трижды поклонился, поднял руки и начал говорить очень быстро и очень тихо. Продолжая говорить, он начал совершать там какое-то богослужение. Казалось, все были очень сосредоточены на действиях этого священника, но я не мог разобрать, что он делает.

Через некоторое время этот священник тоже отступил, и раздался звон колокола. «Нам пора идти, — резко сказал Дидим, — иначе мы запутаемся в толпе и не успеем на корабль».

Бросив последний долгий взгляд на величественный алтарь, я увидел, что служба закончилась, и собравшиеся вокруг алтаря начали шествие по солее. Люди вокруг нас уже устремлялись обратно через неф. Мы спешили изо всех сил, но народу было так много, что вскоре нас остановила давка у дверей.

«Есть другой путь, — сказал Дидимус. — Поторопись!»

Он провёл нас через неф в одну из больших галерей, где мы повернули и побежали по длинному коридору, оказавшись у длинного, круто спускающегося пандуса. Мы присоединились к людям, спускавшимся по этому пандусу, и в конце концов вывалились на узкую улочку за церковью. Прямо перед нами возвышалась высокая стена, обсаженная деревьями, а через улицу выстроился двойной ряд солдат, который тянулся вправо и влево. Держа свои жезлы с бронзовыми навершиями вдоль груди, они перегородили правую сторону улицы, чтобы не дать толпе последовать за императором и его придворными, которые шли процессией обратно в Большой дворец.

Большинство людей тянулись к императору; многие окликали его, ища импровизированной аудиенции. Но не император привлек моё внимание, когда толпа хлынула вперёд. Я бросил взгляд на шеренгу солдат и повернулся к Гуннару и Толару. «Оставайтесь здесь, оба. Подождите меня». Дидимусу я сказал: «Я нашёл своего друга. Подождите здесь».

Проталкиваясь сквозь толпу, я протиснулся в первые ряды, терпя по пути множество ударов и ругательств. Несмотря на тесноту, мне удалось поднять одну руку, помахать и крикнуть: «Джастин! Я здесь!»