«Но подумай обо всех новых местах, которые ты увидишь, Дана». На этот раз Дугал не смотрел на меня. «Ты скоро всё это забудешь… это…» — его голос дрогнул.

Над головой пролетала ворона, наполнив холодный воздух своим одиноким криком, и мне показалось, что мое сердце разорвется.

«Как бы мне хотелось поехать с тобой», — пробормотал Дугал.

«Я тоже, Дугал. Я тоже».

3

Мы с Дугалом вернулись в аббатство, к своим повседневным обязанностям. Хотя аббат освободил меня от обязанностей на сегодня, я решил возобновить их, а то и увеличить, если получится, и таким образом подготовиться к тяготам путешествия. Дугал отправился в пивоварню, а я продолжил путь в скрипторий, намереваясь снова взяться за работу.

Солнце скользило по невысоким холмам, отбрасывая на двор глубокий жёлтый свет и синие тени. Я подошёл к двери, когда колокол ещё не звонил. Остановившись у двери, я отошёл в сторону, и мгновение спустя мои товарищи-писцы начали выходить во двор. Другие, завершая свои дела, громко переговаривались, поднимаясь на холм к часовне.

«Так скоро вернулся, Эйдан?» Я обернулся и увидел Целлаха, магистра библиотеки, который наблюдал за мной, склонив голову набок, словно размышляя о сложной философской теме.

«Ах, брат Целлах, мне нужно завершить одно дело».

«Конечно», — Целлах направился к выходу, засунув руки в рукава.

Когда все ушли, я вошёл в скрипторий и занял своё место. Незаконченная рукопись лежала на доске. Я взял перо и остановился, созерцая строку, которую писал в последний раз. Аккуратные чёрные буквы, такие изящные в своей простоте, казались идеально созданными для того, чтобы нести тяжесть своего вдохновенного послания. В голове всплыл обрывок стиха, который я писал множество раз: Небо и земля прейдут, но Слово моё не прейдет никогда…

Слово Божье, думал я, я – пергамент, а ты – писец. Пиши, что пожелаешь, Господи, чтобы все, кто меня видит, видели Твою благодать и величие!

Отложив перо, я сидел в пустой комнате, смотрел и слушал, вспоминая всё, чему научился и чему научился здесь. Я смотрел на сгруппированные столы, каждый со своей скамьёй, и оба были гладкими и стертыми, а твёрдый дуб отполирован годами постоянного использования. В этой комнате всё было аккуратно и аккуратно: листы пергамента лежали ровно и прямоугольно, перья лежали в правом верхнем углу каждого стола, а чернильницы стояли вертикально на земляном полу возле каждой скамьи.

Сквозь узкие проёмы в четырёх стенах проникал косой свет. Угасающий ветер с завыванием кружил по скрипторию, выискивая вход в щелях между балками, но многие руки за долгие годы заткнули щели клочьями сырой шерсти, защищая от любых порывов ветра, кроме самых свирепых.

Я закрыл глаза и вдохнул воздух. В комнате пахло торфом от небольшого костерка из тлеющих на камне в центре комнаты кусков торфа. Едкий белый дым поднимался через дымоход в соломенной крыше.

Когда я только приехал сюда, моей обязанностью было таскать дёрн, охранять угли и поддерживать огонь в холодные зимние дни. Я сидел в углу на своей куче торфа и наблюдал за лицами писцов за работой: зоркие и внимательные, они переписывали Пророка, Псалтырь и Евангелие, царапая перьями по сухим пергаментным листам.

Скрипторий предстал передо мной сейчас почти таким же, каким я его видел тогда: не просто комната, а целая и самодостаточная крепость, скала, защищающая от ветров хаоса, завывающих за монастырскими стенами. Здесь царили порядок и гармония.

После молитв мои собратья-писцы вернулись к работе, прервав разговоры у двери. В скриптории никто не говорил громче шёпота, да и то редко, чтобы не мешать и не отвлекать. Кратковременная потеря сосредоточенности могла обернуться испорченной страницей и днями кропотливого труда.

Вновь взяв перо, я принялся дописывать отрывок, с радостью работая до самой вечерни. Мы закончили работу на ночь и вышли из скриптория, присоединившись к братьям в часовне. После молитв мы собрались за столом, чтобы преломить хлеб к вечерней трапезе: жидкому рагу из коричневой чечевицы и солонины. Брат Фернах читал Псалмы во время еды, а Руад – Правило Колум-Килле, после чего отпустил нас в кельи для занятий.

Я читал «Песнь трёх отроков», к которой приложился с усердием, и моё усердие было вознаграждено, ибо казалось, будто я только что зажёг свечи, как зазвонил колокол к повечерию. Осторожно отложив книгу, я вышел из кельи и присоединился к братьям, направлявшимся в часовню. Я искал среди них Дугала, но ночь была тёмной, и я его не видел. Не видел я его и после.

Были вознесены молитвы о предстоящем путешествии, и это навело меня на мысль самому подать прошение. Поэтому после службы я разыскал Руада, нашего секнаба, и попросил провести ночное бдение. Будучи вторым после аббата Фроха, Руад был обязан назначать чтецов и бдящих каждый день.

Перейдя двор, я направился к небольшой хижине, стоявшей чуть в стороне от жилища аббата. Там я остановился у входа в келью и, откинув в сторону бычью шкуру, постучал в дверь. Через мгновение Руад пригласил меня войти. Я распахнул узкую дверь и вошел в комнату, освещенную свечами. В воздухе пахло пчелиным воском и медом. Руад сидел в кресле, босые пальцы ног почти касались торфяного огня в очаге у его ног. Когда я подошел к нему, он отложил свиток, который читал, и встал.

«Сядь со мной, Эйдан», — сказал он, указывая на трёхногий табурет. «Я не буду лишать тебя долгого отдыха».

Руад был, как я уже сказал, вторым по старшинству в нашей общине, вторым после аббата Фраоха в монашеской иерархии. Он также был моим духовником и наставником – моим анамкарой, моим духовным другом, ответственным за моё духовное здоровье и развитие.

Я придвинул табурет к краю огня и прижал к нему руки, ожидая, когда он заговорит. Комната, как и большинство других, представляла собой голую каменную келью с единственным маленьким вентиляционным отверстием в одной из стен и соломенным тюфяком на полу. Булга Руада, его кожаная сумка для книг, висела на ремешке на крючке над тюфяком, а таз с водой стоял у изножья кровати. Свечи горели в железных подсвечниках и на камнях на полу. Единственным украшением комнаты была каменная полка с небольшим деревянным крестом.

Много-много раз мы сидели вместе в этой скромной хижине, погружённые в беседу на теологические темы или распутывая один из многочисленных клубков в запутанном клубке моей мятущейся души. Я понял, что, возможно, это последний раз, когда я сижу с другом по духу. Меня мгновенно охватила глубокая меланхолия, и я снова почувствовал боль разлуки – о, и впереди ещё много разлук.

«Ну что ж, Эйдан, — сказал Руад, на мгновение оторвавшись от огня, — ты достиг своей заветной мечты. Каково это?»

«Конечно, я очень рад», — ответил я; однако внезапное отсутствие энтузиазма свидетельствовало об обратном.

«Правда?» — удивился Руад. «Мне кажется, ты выражаешь свою радость весьма сурово, Эйдан».

«Я очень доволен», — настаивал я. «Это было моей единственной мыслью с тех пор, как я впервые узнал о плане епископа, как вы хорошо знаете».

«А теперь, когда вы добились своего, вы начинаете видеть другую сторону вещи», — предположил он.

«У меня было время обдумать этот вопрос более подробно, — сказал я, — и я нахожу, что решение аббата не так меня обрадовало, как я ожидал».

«Ты воображал, что это принесёт тебе счастье? Поэтому ты так сильно этого хотел?»

«Нет, исповедник, — быстро возразил я. — Просто я начинаю понимать, как много оставляю после себя, когда ухожу».

«Этого следовало ожидать». Он сочувственно кивнул. «Действительно, я слышал, что, чтобы куда-то попасть, нужно покинуть место, где ты сейчас находишься, и прибыть в другое место». Он поджал губы и потёр подбородок. «Хотя я не эксперт в таких вопросах, я убеждён, что это может быть правдой».

Его мягкий ум несколько успокоил меня. «Ваша мудрость, как всегда, неоспорима, исповедник».

«Помни, Эйдан, — сказал он, слегка наклонившись вперёд, — никогда не сомневайся во тьме в том, во что ты верил при свете. И ещё: если паломник не возьмёт с собой то, что ищет, он не найдёт этого, когда придёт».

«Я буду помнить».

Он снова откинулся на спинку стула. «Итак, какие приготовления вы будете делать?»

Я не задумывался о какой-либо специальной подготовке. «Мне приходит в голову, — медленно начал я, — что пост был бы уместен — трединус, я полагаю, подготовил бы меня к...»

Руад остановил меня. «Трёхдневный пост — это действительно похвально», — быстро согласился он. «Но поскольку мы уже сейчас соблюдаем Великий пост, вместо того, чтобы добавлять пост к посту, могу ли я предложить другую дисциплину? Духовный пост, если хотите».

"Да?"

«Помиритесь с теми, кого вы оставляете позади», — сказал он. «Если кто-то причинил вам боль или если у вас есть на кого-то обида, сейчас самое время всё исправить».

Я открыл рот, чтобы возразить, что я никому не причиняю зла, но Руад продолжил: «Послушай меня, сын мой, к этому нельзя относиться легкомысленно. Я хотел бы, чтобы ты отнесся к этому вопросу как к делу, достойному твоего самого пристального внимания».

«Если вы настаиваете, исповедник», — ответил я, несколько смущённый его горячностью. «Всё же, я думаю, пост был бы полезнее всего. Я мог бы сделать и то, и другое».

«Ты не думаешь, Эйдан, — сказал он. — Подумай! Есть время поститься, а есть время пировать. Путешествие, которое тебе предстоит, будет самым трудным. Трудности и лишения — наименьшие опасности, с которыми ты столкнёшься».

«Конечно, Секнаб, я прекрасно осознаю опасность».

«Ты?» — спросил он. «Интересно».

Я ничего не сказал.

Руад наклонился ко мне через огонь. «Сейчас самое время набраться сил в дорогу, сынок. Ешь хорошо, пей хорошо, спи и отдыхай, пока можешь – копи силы на тот день, когда они понадобятся».

«Если вы считаете это правильным, исповедник, — сказал я, — я это сделаю».

Словно не услышав меня, Руад сказал: «Скоро ты покинешь это место – возможно, навсегда, надо сказать. Поэтому ты должен уйти со свободным и лёгким сердцем. Когда будешь уходить, уходи с миром в душе, чтобы ты мог встретить любые опасности с неизменным мужеством и стойкостью, твёрдо зная, что ты ни к кому не питаешь вражды, и никто не питает вражды к тебе».

«Как пожелаете, исповедник», — ответил я.

«А! Ты ни слова не услышал. Не делай этого ради меня, сынок, – не я еду в Византию». Он посмотрел на меня с лёгким нетерпением. «Ну, подумай над тем, что я сказал». Он снова взял свиток, давая понять, что наша беседа окончена.

«Поверьте, я сделаю так, как вы советуете», — ответил я, поднимаясь на ноги.

«Мир тебе, Эйдан».

Я подошёл к двери. «Храни тебя Бог этой ночью, Секнаб», — сказал я. Внезапно охваченный усталостью, я зевнул и решил всё-таки не просить о ночном бдении.

Повернув голову, чтобы посмотреть на меня, Руад сказал: «Отдыхай, пока можешь, Эйдан, ибо приближается ночь, когда никто не сможет отдохнуть».

Я вышел в темноту и поднял глаза к небу, ярко усыпанному звёздами. Ветер стих, и мир погрузился в тишину и покой. В такую ночь любые разговоры об опасности и трудностях, безусловно, были преувеличением. Я вернулся в свою келью и лёг на тюфяк, чтобы заснуть.

4

На следующий день был Страстной день, и никаких работ не производилось, кроме тех, которые строго необходимы для поддержания аббатства и его обитателей. Большинство из нас обновили тонзуру, чтобы быть чисто выбритыми к субботе, или Дню Воскресения.

Тонзура Селе Де отличается: лобная часть головы выбрита от уха до уха, за исключением тонкой линии, образующей венец, называемый короной – символом короны, которую мы надеемся однажды получить из рук Господа. Конечно, её необходимо время от времени обновлять, поскольку волосы отрастают короткой, колючей щетиной. Обновление тонзуры – это служение, которое мы часто оказываем друг другу. Таким образом, мы все – опытные парикмахеры.

Так как день был тёплый, мы с Дугалом по очереди сидели на табурете для доения во дворе, пока один из нас совершал обряд бритья. Наши братья тоже были заняты, и мы наполняли двор приятными, хотя и праздными разговорами. Я как раз вытирал тряпкой свежевыбритую голову, когда меня позвал Келлах.

«Тебя зовут», — сказал он, и я услышал усталую покорность в его голосе.

«Простите меня, хозяин, я думал, мы закончили».

«Я тоже», — вздохнул он. «Но покоя не будет, пока они не будут счастливы. Иди к ним, сынок. Посмотри, что ты сможешь сделать».

Что ж, наша часть книги была завершена. Тем не менее, Либир и Брокмаль, всё ещё корпя над своими давно законченными листами, настояли на том, чтобы ещё раз пересмотреть всю работу. Они умоляли мастера Целлаха с таким рвением, что он уступил, лишь бы заставить их замолчать, и мне пришлось помочь.

Я пришёл и обнаружил, что два писца аккуратно разложили все листы, положив по два-три на каждый свободный стол в скрипториуме. Затем, начиная с самого верха, они переходили от стола к столу, осматривая листы, опустив головы, почти касаясь носами пергамента, зоркими глазами высматривая тексты и иллюстрации на предмет невидимых изъянов. Я последовал за ними, заложив руки за спину, разглядывая чудесную работу и сдерживая тихие вскрики восторга. Воистину, это благословенная книга!

Однако вскоре после осмотра два требовательных писца обнаружили изъян. «Эйдан!» — закричал Брокмал, набросившись на меня с такой яростью, что первой моей мыслью было, что ошибка, какой бы она ни была, была моей. «Нужны чернила!»

«Это можно спасти», — торжественно проговорил Либир, почти прижавшись лицом к столу. «Одну-две строчки… Видите? Здесь… и здесь».

«Слава Богу», — с преувеличенным облегчением согласился Брокмаль, склоняясь над подозрительным листом. «Я приготовлю перо». Он повернулся и, заметив, что я смотрю, крикнул: «Что такое, Эйдан? Епископ вот-вот прибудет. Нам нужны чернила! Что ты стоишь тут как столб?»

«Вы не сказали, какой цвет необходим».