С этими словами он выхватил топор и приготовился подать своим людям сигнал к возобновлению боя. Посол пачинаков, изумлённо глядя на него, сказал: «Теперь, когда я лучше тебя понимаю, я полностью убеждён в твоём искреннем желании нашей дружбы. Поэтому я постараюсь передать твое щедрое предложение нашему господину. Однако напоминаю тебе, что тебе придётся пройти этим путём ещё раз по возвращении домой. И я прошу тебя хорошенько подумать, какой приём ты желаешь получить по возвращении».

«Давайте найдем то, что найдем», — прорычал Харальд, устав от игры.

«Тогда идите своим путём, — сказал посол Пацинака. — Я передам моему господину, чтобы он приготовил вам достойный приём».

«Это мое самое заветное желание», — ответил Харальд, проводя большим пальцем по лезвию топора.

«Да будет так». С этими словами посланник подал знак своим людям, и они тут же отступили.

«Хорошо сделано, ярл», — сказал один из людей Харальда. «Как думаешь, они снова нападут?»

«Думаю, нет», — ответил Харальд. «На этот раз мы купили охранную грамоту. Но нас предупредили: в следующий раз она обойдётся дороже».

Вернувшись к кораблям, мы приготовились продолжить путь. К концу дня все четыре корабля снова были на воде и мирно дрейфовали вниз по реке. Поскольку луна была достаточно яркой, чтобы ориентироваться, мы не стали отдыхать, а продолжили путь всю ночь. Рассвет застал нас далеко от земель пачинаков, далеко за пределами последнего препятствия, стоявшего между королём Харальдом Бычьим Рёвом и Городом Золота.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Пусть Вечный Христос

Иди пред тобою во все дни твои,

И возьмет тебя в свои любящие объятия,

Будь то преодоление штормовых западных морей,

Или бродить по улицам, полным мрака смерти,

Золотые города Востока.

26

Насколько я мог судить, Чёрное море было не темнее любого другого, виденного мной, а когда светило солнце, поверхность воды блестела, словно полированный нефрит. Но солнце было редким гостем, поскольку дни часто были пасмурными, а утренний туман, густо окутывавший воду, теперь держался далеко за полдень. Тем не менее, воздух был теплее, чем я мог себе представить; и если ночью он становился прохладнее, то с солнцем становился почти приятным.

Судя по тому, что я видел с борта драккара, мы прибыли в страну тесных холмов. Тускло-коричневые холмы, возвышавшиеся над скалистым берегом, были невысокими, но густо поросли невысокими кустарниками и колючими кустами. Иногда я замечал костлявых овец, пробиравшихся среди колючих ветвей в поисках пищи, но людей не видел.

Харальд, считая свой флот более чем достойным противником, смело двинулся в путь, двигаясь днём и заплывая ночью. Однажды вечером сборщики дров вернулись в лагерь с несколькими необычными овцами: высокими, поджарыми, с тонкими бедрами, длинношеими, с пёстрой коричнево-серой шерстью – на вид они больше походили на коз, чем на овец. Мы зарезали животных и зажарили их на вертелах над костром. Мясо было жёстким и жёстким, а от горящего сала слезились глаза. Никто из мужчин не мог переварить эту еду. Даже Хротгар через некоторое время сдался, сказав, что его пояс будет нежнее и, несомненно, вкуснее. После этой жалкой трапезы никто больше не беспокоил овец.

Этот опыт напомнил мне притчу Христа. Отделить овец от козлов, должно быть, было непросто; для этого нужен пастырь, знающий своё стадо и умеющий называть его по имени. Конечно, для этого нужен хороший пастырь.

Несколько раз рано утром мы видели рыбачьи лодки – небольшие суденышки, в которых находилось всего два-три человека, бороздящих воды длинными веслами. Они не представляли никакого интереса для «Морских волков», которые проплывали мимо, не беспокоя их. Когда, после трёх дней плавания, мы увидели наше первое поселение, Харальд приказал никому не сворачивать с дороги для грабежа. Видя, что перспектива несметных богатств теперь почти достижима, он не хотел тратить силы на такую мелочь.

«У них ничего ценного нет», — сказал он, презрительно нахмурившись. «Кроме того, мы всегда можем их разграбить по дороге домой».

В последующие дни поселений становилось всё больше. Чувствуя, что мы приближаемся к Миклагарду, король стал проявлять большую осторожность. Поэтому днём мы укрывались в бухтах, выходя на поверхность с наступлением сумерек и бороздя туманные воды до рассвета. Я занял место рядом с Торкелем у румпеля, наблюдая за небом. Хотя море было окутано густым туманом и непроглядно под белой, плотной, как шерсть, пеленой, небо сияло бесчисленными звёздами.

Всю ночь мы смотрели на ослепительное небо, усеянное незнакомыми звёздами. Размышляя об этом чуде, я вспомнил слова Дугала: «Сами звёзды на небе — странные».

«О, Дугал, если бы ты только мог их увидеть, – подумал я. – Я бы всё отдал, чтобы ты стоял рядом со мной на этой палубе, устремив взгляд в небеса и озарив звёздным светом твоё прекрасное лицо».

«Мы близко», — сказал Торкель, указывая через перила на запад.

Я взглянул и увидел огни довольно большого поселения, отблески очагов, свечей и тростникового света от сотни или более жилищ — некоторые из них жались низко, у берега, а другие были разбросаны выше по холмам.

Я не понимал, почему это должно означать, что мы приблизились к цели. «Ты знаешь это место?» — подумал я.

Нет, сказал Торкель; он никогда раньше этого не видел. Тогда я спросил его, почему он решил, что поселение на берегу моря предвещает близость Миклагарда.

«Как Морскому Волку, тебе ещё многому предстоит научиться», — ответил Торкель. «Люди не строят поселений на воде, если не уверены в безопасности за стеной».

Прищурившись, я всмотрелся в береговую линию, ослепительно серебристую в ярком звёздном свете. «Ты ошибаешься, Торкель. Я не вижу никакой стены».

Высокий пилот улыбнулся. «Миклагард, — сказал он, — это их стена».

Он говорил правду: следующей ночью мы прошли между двумя близкими мысами и вошли в узкий пролив с крутыми склонами. Когда на востоке в молочной дымке забрезжил рассвет, открылся сам великий город. Мы все собрались у поручня, чтобы полюбоваться этим величественным зрелищем. Я смотрел через затянутое рассветной дымкой море на огромное поселение, раскинувшееся на горбатых спинах семи холмов: величественные купола дворцов возвышались над тесно сгруппированными белыми жилищами, словно округлые гребни гор, парящих над облаками, – все они сияли в лучах рассвета, словно звёзды, посеянные на земной тверди.

Странное чувство узнавания охватило меня, когда я смотрел на воду. Тупой страх начал пульсировать внутри меня вместе с учащённым сердцебиением.

Обращаясь к Торкелю, я сказал: «Это не Миклагард».

«Как же так? — ответил он. — Во всём мире нет двух таких городов».

«Но я знаю это место», — настаивал я, и теперь узнавание было во мне сильным.

«Возможно, — мудро предположил пилот, — ведь у него много названий». Он указал рукой на холмы, застроенные городом. «Это знаменитый Город Золота, Город Константа…»

«Константинополь», — сказал я, чувствуя, как мое тело коченеет от макушки до пят.

«Привет», — любезно согласился Торкель.

«Византия». Это слово прозвучало шёпотом недоверия на моих онемевших от страха губах.

«Этого слова я не знаю», — сказал рулевой. «Датчане всегда называют его Миклагард».

Я провёл дрожащей рукой по лицу. Конечно, я был обречён, да и глуп к тому же. Думая, что избежал ужасных последствий своего сна, я вместо этого прямиком плыл к ним.

Но времени терзать свою судьбу не было. Харальд, видя близость своей добычи, приказал воинам приготовиться к атаке. Его бычий голос выкрикивал головокружительный поток команд, которые повторялись на других кораблях. Через несколько мгновений варвары уже метались по палубам всех четырёх кораблей, натягивая доспехи и готовясь к бою. Грохот стоял ужасающий.

Я увидел Гуннара, мелькающего среди суматохи, и позвал его. «Аэддан!» — закричал он. «Сегодня мы наполним наши сокровищницы сокровищами, эй!»

Да, и сегодня я умру, подумал я. Смерть ждёт меня в Византии. Гуннару я сказал: «Но король не может рассчитывать на атаку города сейчас. Не лучше ли дождаться темноты?»

«Нет», — ответил он, туго затягивая шнуровку кольчуги. «Мы заблудимся в таком большом городе после наступления темноты. Как мы найдём сокровищницы? Лучше атаковать сейчас, пока город ещё спит».

«Но нас увидят охранники», — мой голос звучал в ушах пронзительно и отчаянно.

«И вид наш так напугает их, что они распахнут ворота города».

«При виде тебя, Гуннар Вархаммер, — сказал стоявший рядом варвар, — они непременно вывезут сокровища целыми повозками».

Воины заспорили о том, кто унесёт больше добычи за день, кто самый храбрый, а кто самый робкий, кто прославится, а кто заслужит позор, и что тяжелее – железный шлем или золотой скипетр. Эти шутки сопровождались громкими криками и возмутительным хвастовством. Я заметил, что они всё больше и больше возбуждались; и мне показалось, что они разогреваются в бою. К тому времени, как мы достигнем берега, они будут пускать слюни на морских волков.

Я отступил на своё место у мачты и затаился. Я не знал, что ещё делать. Конечно, я не собирался ни сражаться, ни участвовать в грабеже. Если у меня и была хоть какая-то мысль, так это остаться на корабле и не попадаться на глаза. Возможно, если бы я не ступил на византийскую землю, я бы не умер.

Однако даже эта слабая надежда угасла, когда король Харальд, великолепный в своём боевом облачении, вышел из своего шатра и увидел меня, присевшего у мачты. «Эй!» — крикнул он. «Эддан! Иди сюда!»

Я встал и подошёл к нему. О, король был великолепен: его волосы были собраны под кожаную шапку; железные браслеты стягивали его руки, а его рубаха была кольчугой с тонкими кольцами; на бедре он носил меч и длинный нож; на поясе висел железный боевой топор; в одной руке он нёс короткое колющее копьё, а в другой – боевой шлем.

«Я хочу, чтобы ты был рядом со мной», — хрипло сказал он. «Когда я схитрю правителя Миклагарда, мне понадобится, чтобы ты перевёл мне его капитуляцию».

Сердце у меня сжалось от охватившего меня тошнотворного чувства. Я не только ступлю на землю Византии, но и окажусь в первых рядах. Более того, оказавшись единственным из всех нападавших, я не буду иметь ни оружия, ни щита, чтобы защититься.

«Вот так меня и убьют, — подумал я. — Меня срубят в первых рядах атакующих. Когда копья и стрелы защитников засвистят над нашими головами, я окажусь среди первых, кто упадёт».

Харальд взглянул на небо. «Прекрасный день для битвы!» — объявил он, водружая на голову боевой шлем. «Вперёд, люди!» — крикнул он, подходя к мачте. «На весла! На весла! Пусть слабые дрожат в своих постелях и проклинают день своего рождения! Пусть сильные готовят себе могилы! Пусть все люди страшатся клича Морских Волков!»

Их охватила жажда золота; они вскочили на весла и погребли к берегу. Я присел у мачты, прислонившись к крепкому дубу для силы, и снова и снова шепотом молился: «Господи, помилуй! Христе, помилуй! Господи, помилуй! Христе, помилуй!..»

Вокруг меня мужчины, сверкающие в своих боевых доспехах, налегали на весла, управляя кораблями в ритме наших учащённо бьющихся сердец. С каждым взмахом весла холмы Византии становились всё ближе.

Харальд Бычий Рёв стоял на своём помосте, широко расставив ноги, размахивая боевым топором над головой и отдавая приказы гребцам. Глубоким, словно барабан, голосом он ревел, воодушевляя воинов и разжигая их кровожадность грубыми призывами:

«Холодный удар рассекает волну!» — крикнул он. «Топорщик стремительно скользит! Изогнутый корпус рассекает волну! Мечник спешит в оружейный шторм!

«Качаются обречённые черепа! Отрубленные конечности дергаются! Голодная смерть наслаждается боевым пиром!

«Приди, волк! Приди, ворон! Мясной пир ждёт! Испей до дна из красной чаши в зале Червекороля!»

Неистовствуя, как безумец, король взревел, доводя себя и своих людей до боевого безумия.

«Даритель золота, Разливщик эля, Поставщик богатств, я — ярл Харальд Бычий Рёв! Придите ко мне, Трупорез, Рубщик Людей, ибо я передам богатство в ваши руки. Я заставлю реки золота течь к ногам Воина, а ливни серебра прольются с небес!

«Стальные Бойцы! Мечеломы! Вдоводелы! Спешите к славе! Следуйте за своим Бластером к Очагу Героя, где прохладное золото утоляет жар битвы. Летите! Летите! Летите!»

Мы летели всё быстрее и быстрее, острый, как лезвие, драконий нос рассекал спокойные воды. Спешил ли когда-нибудь человек так на смерть?

Константинополь, ничего не подозревавший в молочном рассвете, приближался всё ближе – словно сам город летел к нам, а не наоборот. Мне казалось, что с каждым взмахом весла я вижу приближающуюся смерть, и всё же я не мог отвести глаз от этого места. Чем ближе мы подплывали, тем больше он становился: колосс, семигорбое чудо на своём огромном растопыренном большом пальце полуострова, выдвинутого в море. Вскоре я увидел тёмные швы улиц, словно спутанные верёвки, извивающиеся среди множества квадратных белых домов. Над вершинами висела грязная пелена – дым от бесчисленных очагов, плывущий, свивающийся, собирающийся в густую коричневую пелену волн.

Мы быстро мчались вперёд, направляясь прямо к ближайшему берегу. Однако даже с моря мы видели высокую оборонительную стену города, поднимающуюся прямо из воды. Харальд не испугался; он направил корабли вперёд, чтобы рассмотреть всё поближе. Но то, что он увидел, окончательно разрушило его пылкий замысел. Ибо, возвышаясь отвесной красной скалой от кромки воды, простираясь по обе стороны, окружая весь город, возвышалась толстая стена из кирпича и камня высотой в десять человеческих особей. Внизу, вдоль набережной, небольшие лодки перевозили товары туда и обратно.

Один взгляд на размеры и протяжённость стены Византии, и «Морские волки» дрогнули. Я почувствовал, как шок от открытия пронзил корабль, словно дрожь внезапно нахлынувшей волны. Харальд крикнул, чтобы корабли остановились, и вдруг гребцы заработали веслами, отчаянно пытаясь замедлить наше движение. Последнее судно не получило команды Харальда, пока не стало слишком поздно, и столкнулось с тем, что шло прямо перед ним. Десяток вёсел на обеих лодках были сломаны, гребцы ругались и корчились от боли, хватаясь за раненые конечности. Возникшая суматоха вызвала вопли ярости.