Оторвать «Морских волков» от киевских удовольствий оказалось гораздо сложнее, чем кто-либо мог предвидеть. Дома удовольствий были просторными и состояли из множества комнат, некоторые из которых были полностью закрытыми, для тех, кто искал более уединенного проявления плотских утех, – и каждый дом и комнату приходилось обыскивать, а мореплавателя отводить или, чаще, нести обратно к ожидающим кораблям.

К тому времени, как все налётчики Харальда снова собрались, и корабли отчалили от берега, луна уже взошла и достигла своего пика. К счастью, грести не пришлось: течение реки, направленное на юг, несло нас вперёд. Таким образом, никому не пришлось браться за весло, и катастрофа была предотвращена.

Однако на следующий день нам не так повезло. Ниже Киева Днепр протекал через изрезанные холмы, которые сжимали реку, превращая её в стремительный поток, прокладывающий себе путь сквозь высокие каменные берега, едва способные вместить корабли. Конечно, весло, упертое в борта, разлетелось бы в щепки. Торкель изо всех сил старался удержать кили по центру, в самой глубокой части пролива. Весь день он ходил с затравленным видом, нахмурив брови, словно ожидая, что беда вот-вот постигнет нас. Ньёрд же, напротив, провёл день, зарывшись головой в плащ, отсыпаясь после ночного веселья.

Когда он наконец вынырнул, самое трудное в пути осталось позади, и вода снова успокоилась. «А, вот видишь, — провозгласил он, оглядываясь, — это великолепно. Я считаю тебя настоящим рулевым, друг Торкель. Твоё мастерство во всех отношениях равно моему, за исключением одного». Он отказался уточнить, в чём именно заключался этот единственный недостаток, но вместо этого высказался о мореходных качествах корабля. «О, но это же отличный корабль, а? Думаю, да. С крепкой мачтой, но лёгким рулём — в общем, отличный драккар».

«Мы всегда так думали», — ответил Торкель немного сухо. «Но я рад это слышать».

«Однако через три дня начнётся состязание, — продолжал Ньёрд. — Первые пороги не так уж и страшны — всего лишь пороги. Четыре из них мы пройдём очень легко, ведь в это время года течение не такое быстрое. Когда весенние дожди затапливают долины, всё обстоит совсем иначе. У нас есть все основания благодарить судьбу за то, что сейчас не весна».

«А что же с оставшимися катарактами?» — поинтересовался Торкель.

«Каждый человек наживает долги, — загадочно ответил Ньёрд, — но только дурак берёт в долг». Он отошёл, проводя руками по гладким перилам.

«Я не хотел брать его взаймы, а хотел лишь мельком взглянуть», — пробормотал пилот.

Сам Господь Христос сказал, что заботы дня достаточны для каждого дня, а завтрашние заботы лучше оставить на завтра. Я сказал это Торкелю, но он лишь высморкался и до конца дня не разговаривал со мной.

25

Первые три порога мы преодолели с помощью шестов. Как и предсказывал Ньёрд, уровень воды в узких расщелинах, через которые река прокладывала себе путь в Чёрное море, был низким. Работая концами вёсел, мы медленно вели лодки вокруг скал, то поддерживая их, то направляя, то подталкивая, пока не достигли спокойной воды. К тому времени, как мы преодолели третий порог, конунг Харальд пожалел, что взял с собой столько кораблей; после четвёртого он размышлял о том, не лучше ли оставить две лодки и забрать их позже.

Жадность проснулась как раз вовремя, чтобы убедить его в том, что ему понадобятся все его корабли, чтобы вывезти награбленные богатства Миклагарда, и что, если уж на то пошло, он поступил глупо, не взяв с собой больше и не прихватив с собой еще более крупные суда.

Пятый и шестой пороги стали настоящим испытанием для всех членов экипажа, за исключением короля и десяти воинов, стоявших на берегу, чтобы охранять припасы от засад. По словам Ньорда, коварное местное племя пачинаков обожало устраивать засаду там, где лодки были наиболее уязвимы.

Таща ношу за ношей, я помогал трудоемкому процессу, пока каждое судно вытаскивали на берег и разгружали: каждый мешок с зерном и бочку с водой, каждый котел для готовки, каждое копье и меч, все веревки, паруса и скамьи для гребцов. Когда от каждого судна остался лишь пустой корпус, мужчины сняли одежду и голыми вошли в бурлящую, по пояс воду, где они взвалили на плечи веревки — кто на носу, а кто на середине судна — и грубой силой потащили неповоротливые суда вперед. Некоторые из членов команды работали веслами, чтобы отбивать корпуса от ближайших скал, и вся группа двигалась медленно, держась как можно ближе к берегу, чтобы их не унесло в более быстрое течение и не швырнуло на отвесные скалы. Как только корабли благополучно миновали опасность, все припасы и оружие были спущены вниз по реке и снова загружены в судно.

На преодоление каждого порога ушло целых два дня. И если первых шести было мало, седьмой порог был ещё хуже. Предстояло преодолеть не только скалы и водовороты, но и два водопада. Ньёрд, который до сих пор был менее полезен, чем король считал нужным, не спешил предлагать готовое решение.

«Что же нам делать?» — спросил король, теряя терпение перед лицом невыполнимой задачи.

«Человек может путешествовать по многим дорогам, — мудро заметил Ньёрд, — но только один путь ведёт к его цели».

«Да, да, — прорычал Харальд. — Вот почему я взял тебя с собой. Покажи нам путь».

Ньёрд кивнул, его узкие глаза превратились в щелочки, а зубы прикусили нижнюю губу, словно он производил сложный расчёт. «Это сложно», — наконец признал седой пилот. «Ваши корабли слишком большие».

«Что это!» — взревел король, заставив землю содрогнуться от силы своего крика. «Неужели я завёл вас так далеко только для того, чтобы вы услышали, что мои корабли слишком велики?»

«Я не виноват, что ваши корабли слишком большие», — раздраженно ответил Ньёрд.

Если когда-либо и существовал человек, стоявший на зыбучем песке, то это был Ньёрд; однако он, казалось, не осознавал грозившей ему опасности. «Если бы вы меня спросили, — фыркнул пилот, — я бы вам сказал».

«Есть ли что-нибудь, что ты мне ещё расскажешь?» — спросил король, его голос был тихим и угрожающим. Я почти слышал, как нож выскользнул из ножен.

Ньёрд поджал губы и с выражением глубокой непроницаемости уставился на воду. «Если гора слишком высока, чтобы на неё взобраться, — внезапно произнёс он, — то придётся обойти». Повернувшись к королю, он сказал: «Раз уж ты спрашиваешь моего совета, я говорю тебе, что корабли нужно нести».

Король уставился на него с недоверием.

«Невозможно!» — воскликнул Торкель, не в силах больше сдерживаться. Он рванулся вперёд, чтобы обратиться к королю. «Срубите его никчёмную голову с плеч, и покончим с ним. Я с радостью это сделаю».

Ньёрд нахмурился ещё сильнее. «Если так ты собираешься отплатить за лучший совет, который услышишь на всём протяжении этой реки, то отдай мне мою часть награды сейчас же, и я исчезну с твоих глаз».

«Нет, — твёрдо сказал король, — ты останешься. Корабли здесь, и это не твоя заслуга. Теперь тебе предстоит заработать серебро и благополучно переправить их через водопад, ведь ты на это согласился. Не справишься — и получишь заслуженную награду».

Воодушевлённый этими словами, худощавый лоцман очнулся от лени и начал отдавать распоряжения по подготовке шлюпок. «Отойдите в сторону, — сказал он, — и внимательно смотрите, что я буду делать».

Как и прежде, корабли были опустошены. Затем Ньёрд начал проявлять свою хватку, которой его славили, но которую мы до сих пор так мало видели. Он приказал убрать весла и срубить мачты. Он приказал срубить в лесу высокие ели и очистить их от всех ветвей; другие деревья были срублены, чтобы использовать их в качестве рычагов. Затем пустые корпуса вытащили из реки и перетащили на верёвках через берег на круглых брёвнах.

Надо сказать, что, начав, Ньёрд воодушевился и справился с задачей блестяще. Казалось, он всегда точно знал, где нужно применить рычаг, и мог предвидеть трудности ещё до их возникновения и принимать меры для их преодоления или, по крайней мере, смягчения их остроты. К концу дня один корабль прошёл пороги, а другой прошёл половину пути.

Ночью мы разбили лагерь на берегу и на следующее утро продолжили путь под холодным дождём, начавшимся на рассвете. Дождь усложнил задачу: тропы стали грязными, ноги скользили, а мокрые шесты было трудно удержать. Однако оставшиеся суда были меньше королевского драккара, и их можно было передвигать быстрее и с меньшими усилиями. Ночь застала нас, когда последние два корабля прошли уже больше половины сухого пути. На рассвете патчинаки атаковали.

Король Харальд первым почувствовал опасность, и именно его рев быка разбудил измученных работой датчан. Если бы не это, не сомневаюсь, нас бы перебили прямо на месте. Мы поднялись как один, с копьями в руках – ведь морские волки, совершающие набеги, всегда спят с оружием наготове, особенно на суше.

Пацинаки были невысокими, смуглыми и хитрыми воинами, наносившими быстрые, яростные удары широкими копьями и топорами, прежде чем снова отступать. Все эти уклонения и ложные выпады делали их труднодоступными. Это раздражало Морских Волков, которые предпочитали, чтобы противник стоял на месте и отвечал ударом на удар. Однако пацинаки уже сталкивались с датчанами и лучше усвоили, как бороться с более сильным противником.

Харальд понял, что они намереваются измотать его людей, а может быть, и разочаровать их, чтобы втянуть в роковую ошибку, поэтому он дал знак своим людям отступить к кораблям и занять позицию на берегу реки. Там, прижавшись спиной к прочным дубовым корпусам, они стояли лицом к лицу с разъярёнными патчинаками.

Когда противник увидел, что «Морские волки» больше не смогут вырваться на открытое пространство, он вскоре потерял интерес к дальнейшему сражению. Но, не теряя мужества, они просто изменили тактику: отступив на небольшое расстояние, они собрали совет и избрали посланника, который должен был выступить под знаком ивовой ветви.

Когда посланник приблизился, король жестом подозвал меня к себе. «Мы с тобой поговорим с ними, — сказал он. — Хотя, думаю, мы услышим мало что интересного».

Когда отряд пачинаков приблизился на пятьдесят шагов, они остановились и стали ждать нас. Король, десять его домочадцев и я вышли им навстречу. Король, нахмурившись, оглядел ряды врагов, его брови выражали презрение, а губы искривились.

Глава посланников заговорил, изрыгая поток непонятной тарабарщины. Не получив никакого эффекта, он попробовал другой язык, который был, пожалуй, ещё более непонятен, чем первый. Видя, что никто из нас его не понимает, он отказался от этой речи и попробовал ещё третью: «Приветствую вас, мужи», – произнёс он на скверной латыни.

Я это прекрасно понял и ответил тем же, передав Харальду его слова.

«Мы видим, что вы не боитесь сражаться, — спокойно продолжил посланник. — Поэтому нашему господину было угодно позволить вам беспрепятственно пройти через наши земли».

Я повторил его слова королю Харальду, и тот уже приготовился к ответу. «У вашего господина весьма своеобразный способ выражать свою радость», — проворчал король. «Однако мне мешали и похуже. К счастью для вашего господина и всех его последователей, я не потерял ни одного человека, иначе сейчас у нас наверняка был бы совсем другой разговор».

«Это действительно так, Ваше Величество. За это вы можете возблагодарить моего господина, который всегда протягивает руку братского приветствия тем, кто ищет его дружбы». Посланник, худощавый смуглый человек с почти отсутствующим правым ухом, помолчал, приветливо улыбнулся и добавил: «Конечно, такая дружба лучше всего устанавливается с должным вниманием и рассудительностью». Он потёр ладонь правой руки кончиками пальцев левой.

«Мне кажется», ответил Харальд, как только я передал ему слова посланника, «что ваш господин протягивает мне руку за более ощутимой наградой, чем просто братство».

Посланник улыбнулся и пожал плечами. «Дружба требует многого, и не без обязательств. Человек вашей несомненной знатности, безусловно, должен это признать».

Услышав это, король Харальд покачал головой. «Они — весёлые воры», — сказал он мне. «Спроси их, сколько серебра потребуется, чтобы установить эту дружбу между нами».

Я спросил, и посланник ответил: «Не мне решать, милостивый король. Лучше взгляните на своих людей и корабли и оцените их в своих глазах. Поскольку вы человек высокого положения, я уверен, что вы будете вести себя соответственно».

Харальд обдумал это и позвал одного из своих карларов, который поспешил обратно к ладье и вернулся с небольшой кожаной сумкой. Засунув руку в сумку, король вытащил серебряную нарукавную повязку.

«Это за дружбу», — сказал он, вложив серебро в протянутую руку посла из Патчинака. «А это», — продолжил Харальд, снова засунув руку в мешок, — «за дружбу моих людей». Он вложил в руку посла гладко отполированный жёлтый камень. «А это», — сказал он, в третий раз засунув руку в мешок, — «за будущую добрую волю между нашими народами, если нам снова доведется проезжать этим путём». Он положил зелёный камень рядом с жёлтым, затем закрыл мешок и передал его обратно своему слуге.

«Я думал, — сказал посланник, разочарованно разглядывая предметы в своей руке, — что человек вашего высокого положения гораздо выше ценил бы дружбу между нашими народами».

«Мне нужно лишь самое простое знакомство», — ответил Харальд. «Я не хочу выходить замуж за вашего господина или кого-либо из его людей, какими бы приятными они ни были».

Послу пачинаков это не понравилось. Он вздохнул и вздернул подбородок, глядя на добычу в руках и печально покачивая головой, словно размышляя о трагической ошибке. «Мне не хочется верить, — наконец сказал он, опуская сокровище в сумку, висевшую рядом, — что ваши новые друзья так мало стоят в ваших глазах. Боюсь, это очень огорчительно. Несомненно, когда мой господин услышит о вашем малом уважении к нему, ему понадобятся дополнительные уговоры».

«Как глупо с моей стороны, — ответил Харальд, услышав мои слова. — Я забыл упомянуть, что в дополнение к серебру и драгоценностям, которые вы так быстро спрятали от глаз, я также дарю вам и вашему жадному до богатства господину ваши жизни». Король Морских Волков помолчал, ожидая, какой эффект произведут его слова; и когда посланник выразил протест против такого хода рассуждений, Харальд воскликнул: «Что? Неужели вы так мало цените свои собственные головы?»