С этими словами он поднялся, выхватил нож и быстро перерезал горла животным, которых его карлар держал для него. Начав с коз и овец, он зарезал бедных животных и собрал часть крови в деревянную чашу, когда она лилась на землю; этой кровью он размазал столб и разбрызгал на окружающие шесты. Кур он обезглавил и подбросил в воздух, так что кровь брызнула вокруг, на столб и на шесты, которые были женами и детьми владыки Одина. Когда животные были мертвы, король разделил туши, оставив лучшие куски богу, а остальное отправил обратно на корабль на ужин.

Думаю, этот переполох был устроен скорее для того, чтобы произвести впечатление на киевских купцов, чем из желания Харальда почтить Одина, Тора и Фрейю. Но, несмотря на рёв и хрипы животных и громкие возгласы короля, кровавое жертвоприношение не вызвало ни малейшего интереса у киевлян. Без сомнения, это утомительное зрелище наскучило им.

Соблюдая обряд, король Харальд уверенно вышел на рыночную площадь и распорядился о поставках воды, зерна и солонины на свои корабли. Мужчины тем временем занялись изучением другой, менее публичной, но отнюдь не менее значимой, торговли в Киеве. В конце рыночной площади, под крепостью, стояли большие дома, перед которыми стояли длинные лавки, и на этих лавках сидело множество молодых женщин, которые, как и всё остальное в Киеве, продавались. Их можно было купить за определенную цену, и многие мужчины находили таким образом подходящих жён. Однако за меньшую цену можно было приобрести немного супружеской дружбы.

Именно это товарищество больше всего привлекало Морских Волков. Харальд запретил кому-либо брать женщин на борт своих кораблей, да и у большинства мужчин дома были жёны. Однако короля волновали менее похотливые заботы.

Он искал не торговли или общения, а информации. Торкель слышал, и его карта, похоже, указывала на это, что к югу от Киева лежат огромные водовороты и водопады, способные разбить даже самые крепкие корабли. Харальд хотел узнать, как лучше всего избежать этих опасностей; он надеялся, если получится, найти проводника или хотя бы узнать, что известно другим торговцам о реке, протекающей южнее.

С этой целью Харальд бродил по рыночной площади, притворяясь, что восхищается товарами, и заводил разговоры с торговцами. По велению короля мы с Торкелем сопровождали его в его странствиях среди купцов на случай, если наши навыки понадобятся. Большинство купцов, как я уже сказал, говорили по-датски или, по крайней мере, могли объясниться на этом языке. Тем не менее, мы мало что узнали, поскольку купцы интересовались только торговлей и сделками и направляли все вопросы на цену и качество своих товаров. Во всех остальных вопросах они были немногословны, граничащие с грубостью.

«Я хочу пить», — наконец заявил Харальд. Мы прошли рынок вдоль и поперёк, терпя пожимания плечами, молчание и оскорбления за свои старания. «Думаю, немного воды поможет нам решить, что делать».

Перейдя рыночную площадь, мы направились к одному из больших домов, выделявшемуся небольшой горкой хаотично сложенных снаружи бочек с элем. На скамейке сидело несколько женщин, наблюдая за рыночной жизнью и наслаждаясь слабым солнцем. При нашем приближении они начали прихорашиваться, полагаю, чтобы выгодно подчеркнуть свои достоинства. Выглядели они странно: чернокожие, с тонкими, как паутина, чёрными волосами, глубокими тёмными глазами, слегка раскосыми на пухлых лицах, круглых, как луны, с крепкими, короткими конечностями и кожей цвета миндаля.

Король остановился, чтобы понаблюдать за ними, но не нашел ничего подходящего и вошел в дом, построенный по образцу питейного зала, но с верхней галереей, где со спальных мест, похожих на стойла, люди могли наблюдать за происходящим внизу. Вдоль стен тянулись длинные скамьи, а вокруг большого квадратного очага в центре были расставлены доски и козлы. Несколько человек сидели за столами, ели и пили; еще больше сидели на скамьях с кувшинами в руках. В огромной комнате было шумно, темно и тускло, потому что не было ни вентиляционного отверстия в стене, ни дымохода в крыше, и все, казалось, только и делали, что кричали друг на друга. Один шаг в комнату, и я почувствовал, как к горлу подступает ком от вони рвоты, навоза и мочи. Пол был покрыт грязной соломой, а тощие собаки крались вдоль стен и съеживались в дальних углах.

Харальд Бычий Рёв без труда обозначил своё присутствие. Он смело вошёл в комнату и крикнул: «Эй! Принесите мне ол!» Весь дом содрогнулся от этого требования, и трое взъерошенных мужчин поспешили обслужить его, каждый с кувшином эля и несколькими большими кружками. Они разлили насыщенное тёмное пиво по кружкам и сунули их нам в руки. Мне досталась одна, а Торкель и Харальд – по две, которые они жадно осушивали, к горячему воодушевлению носильщиков, которые наперебой подносили нам кружки.

Я сразу же выпил первую чашу, затем медленно отпил вторую и огляделся. Там были люди из самых разных племён и рас, большинство из которых были мне незнакомы: крупные, крепкие, светловолосые мужчины в шкурах; невысокие смуглые мужчины с быстрыми тонкими руками и глазами, нависшими над носами, похожими на ястребиные клювы; длинноногие, стройные, бледнокожие мужчины в длинных, свободных одеждах и мягких сапогах из крашеной кожи; и другие, чей вид напоминал мне о засушливых пустынях. Единственные племена, которые я узнал, были либо людьми с наших кораблей, либо другими датчанами. Бриттов или ирландцев не было совсем.

Пока король и Торкель пили, ноги сами неслись куда им вздумается. Смелость и явное благоволение короля привлекли к нему других северян, и вскоре он собрал дружную группу моряков и речных торговцев. От них он начал выпытывать нужные ему сведения. «Вы, должно быть, действительно храбрые люди, — заметил король, — если вы побывали на юге. Ведь говорят, что только самые храбрые лодочники осмеливаются преодолевать пороги к югу от Киева».

«О, они не так уж и плохи», — хвастался один большой лохматый дог, от которого пахло медвежьим жиром. «Этим летом я дважды добирался до самого Чёрного моря».

«А, Снорри!» — усмехнулся его спутник. «Дважды, конечно, но один раз — на лошади!»

«В другой раз это было с кораблём, — ощетинился здоровяк. — И трудно сказать, что опаснее».

«Говорят», — продолжал Харальд, доливая в кубки еще эля, — «там десять водопадов, каждый больше предыдущего, и каждый достаточно большой, чтобы целиком поглотить корабль».

«Это правда», — торжественно сказал Снорри.

«Нет», сказал маленький человек, который был рядом с ним, «их не так много — может быть, четверо».

«По крайней мере семь», — поправил Снорри.

«Может быть, пять», — добавил кто-то другой. «Но только три достаточно велики, чтобы затопить корабль».

«Что ты об этом знаешь, Гутрик?» — с вызовом спросил большой Снорри. «Ты всё лето провёл в Новгороде, мучаясь зубной болью».

«Я был там семь лет назад», — сказал Гутрик. «Тогда там было всего четыре порога, и я не думаю, что река так уж сильно изменилась».

«Если бы только ваша память была такой же надёжной, как река», — с лёгкой усмешкой заметил другой мужчина. «Я сам видел шесть».

«Конечно, шестеро, — усмехнулся всё более воинственный Снорри, — если считать и самых маленьких. Я сам вообще не обращал на них внимания».

Торкель, хотя и держал кубки обеими руками, не пил ни из одного, но внимательно слушал каждого, пытаясь сложить целостную правду из обрывков, которые каждый вносил. «Я начинаю думать, что никто из них вообще не спускался по реке», — наконец прошептал он Харальду.

«Тогда именно это нам и предстоит выяснить», — ответил король. Обращаясь к людям, которых теперь было около семи, он сказал: «Вы все говорите как люди с большим опытом. Но, кроме Снорри, кто этим летом сплавлялся по реке?»

Каждый переглянулся и, не найдя ответа, уставился в свои чашки. Затем заговорил человек по имени Гутрик. «Ньёрд спустился вниз по реке», — объявил он. «Он только что вернулся с кораблями».

«Эй, — согласились все, — Ньорд — именно тот человек, который вам нужен».

«Найдите Ньорда, — заверил нас Гутрик, — и вы узнаете всё о Днепре. Никто не знает его лучше».

«Куплю серебра тому, кто первый принесёт мне этот Ньёрд», — сказал король, вынимая из-за пояса небольшую серебряную монету. «И ещё одну, если это случится скоро».

Трое мужчин тут же исчезли, и мы снова устроились ждать. Торкель и король продолжали разговаривать с остальными, но мне стало любопытно, и я огляделся. Вскоре стало ясно, что дом может предложить гораздо больше, чем просто еду и питье. Время от времени в него входила одна из женщин со скамьи снаружи, таща за собой моряка. Иногда они поднимались на галерею к одной из спален и ложились вместе; чаще же они просто садились на одну из скамей вдоль стены и совокуплялись на виду у всех, кто осмеливался смотреть.

Это произошло так буднично и не привлекло ничьего внимания, что это могли быть скорее свиньи или собаки в период течки, чем люди. Я видел, как мужчина вошел в дом и направился прямо к своему другу, который занимался этим. Они обменялись приветствиями и немного поговорили, затем первый мужчина сел на скамейку рядом с влюблённой парой, а его друг продолжил половой акт до самого завершения. После этого мужчины поменялись местами, и второй мужчина продолжил с того места, где остановился первый.

Это было чудовищно. Я мог лишь в отчаянии покачать головой. Но они же всё-таки были варварами. Мне было приятно вспоминать об этом время от времени.

Как оказалось, Ньёрд был занят тем же делом в другом доме неподалёку. Допив напиток и допив свою женщину, он пришёл вместе с Гутриком, который забрал своё серебро, вручив лоцмана конунгу Харальду со словами: «Лучший кормчий от Белого до Чёрного моря перед тобой. Я представляю тебе Ньёрда Глубокомысленного».

Человек, стоявший перед королём, не мог быть менее впечатляющим. Иссохшая палка требует большего внимания. Ньёрд был горбатым, длиннокостным, с оттопыренными ушами датчанином с кожей, покрытой морщинами и загорелой до чёртиков от ветра и морской соли; как и Торкель, он косил, а длинные усы почти закрывали рот. Его руки были грубыми от канатов и румпеля, а поза – неровной от балансирования на наклонных досках качающегося судна. Волосы на голове выгорели до седой пряди, выгоревшей на солнце. Он был похож на хрящевую кость, которую собаки обглодали и выбросили.

«Приветствую тебя, друг!» — воскликнул король. «Мы слышали о твоих умениях и знаниях от твоих друзей. Они очень высоко отзываются о твоих корабельных способностях».

«Если они окажут мне честь, то благодарю их», — ответил лоцман, слегка склонив свою круглую седую голову. «Если же они оскорбят меня, то да будет прокляты они. Я — Ньёрд, ярл Харальд, и передаю вам свои наилучшие пожелания».

«Друг, — горячо сказал король, — мне было бы приятно, если бы ты выпил со мной. Чашники, займитесь своим делом! Больше дела! Наши чаши пусты, а горло пересохло!» Повернувшись к Ньёрду, он сказал: «От всех этих разговоров я тоже проголодался. Давай сядем и поедим вместе, и ты расскажешь мне о своих путешествиях».

«Человеку следует быть осторожным, садясь за стол с королями, — заметил Ньорд сдержанно, — ибо это дорогостоящее дело, которое может обернуться жизнью и здоровьем».

Тогда я понял, почему его называли Глубокомысленным, ибо вскоре стало очевидно, что он считал себя философом, обладающим даром выражать свои мысли в остроумных афоризмах.

Окружающие уставились на него, но король запрокинул голову и рассмеялся. «Боюсь, это чистая правда», — радостно согласился Харальд. «Но давайте рискнём здоровьем и состоянием, эй? Кто знает, может быть, риск того стоит».

Мы с Торкелем нашли место для короля и его странного нового друга. Гутрик, Снорри и остальные присоединились к нам, расталкивая остальных, чтобы оставаться достаточно близко, чтобы дотянуться до мяса и эля, которые вскоре начали появляться на столе. Итак, мы устроились за трапезой, которая продолжалась до самых сумерек и завершилась торжественными, хотя и пьяными, клятвами: лоцман проведёт нас мимо коварных водопадов, а король щедро вознаградит его из доходов от его предприятия. Как я заметил, Харальд не смог точно сформулировать суть этого предприятия.

Небольшой вопрос о необходимости Ньёрда вести корабли своего ярла в обратный путь был быстро урегулирован, когда Харальд предложил возместить лоцману долю летней добычи в качестве компенсации за потерю своих услуг. Капитан корабля был вызван и быстро согласился; сделка была заключена на месте.

Получив всё, за чем пришел, и даже больше, король теперь жаждал уйти. Он встал из-за стола и поспешил к двери, сопровождаемый внушительной толпой слуг, каждый из которых требовал платы и кричал во весь голос, чтобы перекричать остальных. У дверей король остановился; он обернулся, сунул руку за пояс и вытащил пригоршню серебра. Он передал её первому слуге, сказав: «Разделите это между собой, как сочтете нужным».

Слуги изумлённо уставились на ничтожную награду и закричали ещё громче. «Это наша награда?» — недоверчиво воскликнули они. «Еда и питье на целый день — и всё это за это?»

Но король лишь поднял руку, предостерегая, входя в дверь. «Нет, я не хочу слышать слова благодарности. Ибо это было удовольствие только для меня. Прощайте, друзья мои».

Ньёрд кивнул, восхищённый самообладанием Харальда. «Вот уж точно король», — пробормотал он.

Хоть это и означало сменить один смрад на другой, всё же приятно было покинуть питейный зал, подумал я, проходя мимо деревянного столба Одина с его прогорклыми дарами. Целый день, проведенный на солнце, сделал гниющие жертвы особенно резкими. И всё же, в целом, вонь гниющего мяса была предпочтительнее вонючего рагу из дыма, пота, фекалий, кислого пива и рвоты, подаваемого в питейном зале.

На корабле не было никого, кроме стражников – не тех десяти, что были оставлены стеречь суда, поскольку их заменили ещё днём родственники, пресытившиеся и чашей, и совокуплением, и теперь крепко спавшие на палубе. Спящих разбудили и приказали привести товарищей по команде.