«Да, настоятель», — ответил я.

«Поэтому, — продолжил он, — я даю тебе право отложить дела. Используй этот день для отдыха, размышлений… чтобы подготовиться». Я хотел возразить, но он продолжил: «Ты с таким энтузиазмом воспользовался этой возможностью. Твое рвение похвально, сынок. Но впереди ещё много работы и тяжёлое путешествие, когда погода изменится». Он положил мне руку на плечо. «Сейчас, Эйдан, день для себя — возможно, последний на очень долгое время».

Я поблагодарил его, попрощался и поспешил через двор в свою келью. Я вошёл, натянул на дверь покрывало из бычьей шкуры, после чего бросился на тюфяк и лежал, дрыгая ногами и смеясь. Меня избрали. Избрали! Я отправляюсь в Византию! Я смеялся до тех пор, пока у меня не заболели бока, и слёзы не выступили на глазах, и я больше не мог смеяться.

Восторг меня истощил. Поскольку я не спал всю прошлую ночь, я закрыл глаза и успокоился, но мысли путались. Подумай, Эйдан! Подумай о местах, которые ты увидишь, о людях, которых встретишь. О, как это чудесно, не правда ли?

Мои мысли порхали, словно разбегающиеся птицы, и, несмотря на усталость, я не мог заснуть.

Итак, я решил помедитировать. Как и сказал настоятель, это было трудное путешествие, и я должен был подготовиться к нему духовно и ментально. Казалось правильным представить себе все опасности и трудности, которые могут встретиться нам на пути. Но вместо опасностей я видел огромные горные хребты, окутанные облаками, и неведомые моря, сверкающие под чужим небом; я видел людей, толпящихся на улицах больших городов и во дворах сверкающих дворцов. Вместо трудностей я видел восточных властителей, королей, королев, епископов и придворных – все в великолепии, способном соперничать с солнцем.

Не сумев поразмыслить, я решил помолиться. Сначала я попросил прощения за свои блудные мысли. Однако вскоре я начал думать о встрече с императором: как к нему обратиться, что ему сказать, стоит ли поцеловать его кольцо или преклонить колени… о чём угодно, кроме начатой молитвы.

Поскольку я не мог ни спать, ни молиться, я решил отправиться в горы. Одиночество и напряжение, как мне казалось, могли бы успокоить мой беспокойный дух и привести разум к более спокойному состоянию. Я тут же встал и вышел из кельи. Быстро перейдя двор, я направился к воротам, прошёл мимо гостевого домика и вышел. Продолжая идти по тропинке за стеной, я спустился по неглубокой канаве и поднялся на противоположную сторону, затем свернул на холмистую тропинку. Некогда яркий день угас под хмурым небом, но ветер оставался свежим, и я наслаждался горьким холодным воздухом на лице, пока шёл, и моё дыхание вырывалось паром. Тропинка постепенно поднималась, и вскоре я поднялся на вершину холма над аббатством и начал свой путь вдоль него.

Я долго шёл, позволяя своим ногам нести меня, куда им вздумается. Как же радостно было ощущать свежий ветер на лице, наполняя душу зелёной красотой этих любимых холмов. Наконец я добрался до опушки леса. Не осмеливаясь войти в это тёмное царство один, я повернулся и пошёл обратно тем же путём, каким пришёл, но мысли мои блуждали далеко-далеко по неведомым тропам.

Мысли о чужих землях и экзотических обычаях заполонили мою голову, и я представлял себе, каково это – ступать по чужой земле, пробовать чужую еду, слышать незнакомые языки, произносимые слова, которых я никогда раньше не слышал. Даже когда я отчётливо представлял себя смело шагающим по незнакомым полям, стоящим перед Папой или преклоняющим колени перед императором, я с трудом мог поверить, что человек, которого я увидел, – это я.

В целом, это было довольно приятное, пусть и легкомысленное, занятие, и оно занимало меня, пока я не добрался до своего любимого места: скалистого выступа чуть ниже гребня холма, откуда открывался вид на монастырь и широкую долину с тёмной рекой за ней. В тени скал я сел на травянистую траву, когда монастырский колокол прозвонил секст.

Хотя был всего лишь полдень, позднее зимнее солнце уже клонилось к закату, заливая долину мягким, туманным светом. Аббатство было таким, каким я его знал с самых ранних воспоминаний – неизменным и неизменным: как его молельня и скрипторий, место уединения и безопасности, куда даже время, Великий Опустошитель, не осмеливалось вторгнуться.

Кенаннус-на-Риг, они называют его Келлами Королей. В прежние времена он служил королевской крепостью – городищем, окружённым защитными кольцами из земли и древесины. Но короли давно покинули крепость в пользу Тары. Таким образом, пока древняя резиденция монархов Ирландии вновь гордилась своим суверенным положением, рвы и стены Кенаннуса защищали монастырь, а также жителей нескольких близлежащих поселений.

Я пришёл в аббатство ещё мальчиком. Отец желал, чтобы я стал священником. Каиннех был королём, а я – его вторым сыном. Поскольку для клана считалось благоприятным иметь священника благородного происхождения, меня отдали на воспитание, но не в знатный дом, а в монастырь.

Мне было всего пять лет, когда меня завернули в отрез ткани, который соткала для меня мать и привезла в Келлс. Ткань служила мне плащом, когда я принимал священные обеты. Я носил её и сейчас, хотя она была серой, а другие монахи носили коричневое, ибо я был принцем своего клана. Тем не менее, любые мои претензии на трон закончились на десятом году моего существования, когда мой отец и брат, вместе с большей частью клана, погибли в битве с данайцами у Даб-Ллина, близ Ата-Клиата.

После их смерти королевская власть перешла к человеку из другого племени, двоюродному брату моего отца. В день похорон отца я похоронил всякую надежду когда-либо занять место жреца и советника короля; да и сам я не смог бы стать государем, как некоторые жрецы. Мир королевской власти и придворных забот не для меня. Признаюсь, поначалу я был горько разочарован. Но со временем я полюбил жизнь монастыря, где каждый был занят от рассвета до заката, и всё двигалось в точном ритме цикла труда, молитвы и учения.

Я посвятил себя учебе и к концу двенадцатилетнего периода поступил в скрипторий, посвятив себя призванию писца, хотя какая-то малая часть меня все еще жаждала более великой жизни.

Вот почему, когда в ту морозную зимнюю ночь среди нас впервые разнеслась весть о начинании епископа, я решил показать себя достойным присоединиться к такому паломничеству. И, слава Богу, мне это удалось! Счастливейший из людей, я отправлялся в Византию. О, одна эта мысль радовала меня; я обнимал себя, покачиваясь на траве и посмеиваясь над своей удачей.

Глядя вниз со своего места на холме, я видел, как монахи толпами выходили из часовни, возвращаясь к своим делам: кто на кухню готовить обед, кто в скрипторий, кто в мастерские и склады, кто в поля и на поленницы. Хотя мне и был дарован день безделья, было приятно видеть других, занятых своими делами. Я обратил свой взор к миру за пределами монастыря.

В долине под кольцевой стеной протекала река Блэкуотер. За рекой на склоне пасся скот, уткнувшись носами в промерзшую землю и хвостами ветру. А дальше, на востоке, возвышались пологие холмы, одетые в зимнюю тусклую зелень. Клочья дыма, разносимые ветром, отмечали ближайшее поселение. На горизонте, чуть ниже свинцовых облаков, виднелась бледно-голубая полоска.

Я наблюдал, как эта полоса цвета расширялась, становясь насыщеннее, достигая ярко-голубого цвета птичьего яйца. Внизу, в аббатстве, кухонный колокол возвестил о начале ужина. Я наблюдал, как братья направляются в трапезную на трапезу; но, довольный своим обществом, я не стал к ним присоединяться. Хлеб и бульон не возбуждали моего аппетита; вместо этого я наслаждался красотой дня, который стал ещё слаще благодаря моему успеху.

Через некоторое время солнце пробилось сквозь завесу облаков, и свет, словно бледный мёд, разлился по вершине холма, согревая меня там, где он меня касался. Я прислонился спиной к холодной скале, закрыл глаза и подставил лицо солнцу, позволяя тонкому теплу согреть мои уши и щёки. Я задремал…

"Эйдан!"

Крик, хоть и невнятный и всё ещё далёкий, разбудил меня. Открыв глаза, я увидел очень большую фигуру, поднимающуюся по холму и зовущую навстречу: «Эйдан!»

Дугал, самый высокий из нас, безусловно, быстро приближался, взбираясь по склону холма широкими прыжками. До прихода в Кенанн он был воином и носил татуировки своего клана, окрашенные в вайдовый цвет: прыгающего лосося на правой руке и спиральный диск на левой. Приняв обет, он добавил крест над сердцем.

Силу и ловкость ему мало кто мог превзойти: он мог раздавить грецкие орехи в кулаке; он мог бросать три ножа одновременно и крутить их в воздухе сколько угодно; я однажды видел, как он поднимал лошадь. Воин по призванию, монах по призванию, он был во многих отношениях самым необычным христианином.

Я никогда не видел его в бою, но шрамы на его руках говорили о его доблести в бою. Однако, будучи монахом… ну, стоит сказать, что ни один другой знакомый мне человек, владеющий латынью, не мог метнуть копьё так далеко, как Дугал Мак Каран. Из всех братьев он был моим лучшим другом.

«Мо анам!» — воскликнул он, поднимаясь наверх и возвышаясь надо мной. «В холодный день это довольно круто. Я и забыл, что так высоко». Он огляделся, и улыбка медленно расползлась по его лицу. «Ах, какое это красивое зрелище!»

«Добро пожаловать, Дугал. Присядь и отдохни».

Он опустился рядом со мной, прислонившись спиной к скале, и мы вместе смотрели на долину. Какое-то время мы молчали, наслаждаясь лишь лёгким теплом солнца. «Когда ты не пришёл к столу, Руад послал меня найти тебя. Я знал, что ты будешь здесь».

«И вот я здесь».

Он кивнул и через мгновение спросил: «Что ты здесь делаешь?»

«Думаю», — ответил я. «До сих пор не могу поверить, что меня выбрали для книги».

«Это чудо!» — сказал Дугал, толкнув меня локтем. «Брат, ты не доволен?»

Я улыбнулась, показывая ему, насколько я рада. «По правде говоря, я никогда не была так счастлива. Разве это неправильно, как думаешь?»

Словно в ответ на это, Дугал ответил: «Я принёс тебе кое-что». Он поднёс руку к поясу и достал небольшой кожаный мешочек, который разгладил и разгладил на руке. Мешочек был новым, и на его боку он аккуратно выцарапал имя: Дана. Это слово означало «смелый» – имя, которое Дугал дал мне много лет назад, и которым пользовался только он – маленькая шутка этого принца воинов над покорным писцом.

Я поблагодарил его за подарок и заметил: «Но, должно быть, тебе потребовалось много времени, чтобы это сделать. Откуда ты знал, что выберут именно меня?»

Высокий монах лишь пожал плечами. «Я никогда не сомневался», — сказал он. «Если кто-то и должен был пойти, я знал, что это будешь ты».

«Благодарю тебя, Дугал, — сказал я ему. — Я всегда буду хранить его при себе».

Он удовлетворённо кивнул, а затем отвернулся. «Говорят, небо в Византии золотое, — просто сказал он. — И даже звёзды какие-то странные».

«Это правда», — подтвердил я. «Кроме того, я слышал, что у людей там чёрная кожа».

«Все?» — подумал он. «Или только некоторые?»

«По крайней мере, некоторые», — уверенно сказал я ему.

«И женщины тоже?»

"Я полагаю."

Дугал поджал губы. «Не думаю, что мне бы хотелось увидеть чернокожую женщину».

«Я бы тоже», — согласился я.

Некоторое время мы сидели молча, размышляя о совершенной странности золотистого неба и чернокожих людей. Наконец, не в силах больше сдерживаться, Дугал вздохнул: «Господи, как бы мне хотелось поехать с тобой! Я бы всё отдал, чтобы поехать».

Я услышал тоску в его голосе, и острая боль вины пронзила моё сердце. Узнав о своей удаче, я ни разу не подумал о друге и не подумал о чувствах тех, кто остался. По сути, я думал только о себе и своём счастье. Испытывая стыд, я съёжился от этого нового доказательства своего безудержного эгоизма.

«Я бы хотел, чтобы ты тоже пошёл», — сказал я ему.

«Как это было бы здорово!» Он замолчал, обдумывая эту смелую возможность. Когда же она оказалась за пределами его воображения, он смирился с новым вздохом. «Ах, душа моя…»

Скот по ту сторону долины замычал, медленно спускаясь к реке на водопой. Бледное солнце клонилось всё ниже, окрашивая нижнюю часть облаков в цвет масла. Я заметил, что ветер ослаб и изменил направление, донося запах дыма из кухни.

«Мо Крой, — пробормотал высокий монах через некоторое время, — посмотри на нас двоих. Что с нами станет, как ты думаешь?»

«Я уйду, а ты останешься», – подумал я и в тот самый момент впервые осознал, что оставлю всё привычное, что когда-либо знал. Уйду, и пройдут месяцы, а может быть, и годы, прежде чем я снова обниму кого-нибудь из друзей и братьев. Плотно сотканная ткань моей жизни разорвётся так, как я сейчас не мог себе представить. Я ничего этого не сказал – да и как? Вместо этого я просто ответил: «Кто знает?»

Он помолчал некоторое время, а затем спросил: «Ты привезешь мне сокровище, Эйдан?»

«Я сделаю это», — пообещал я, радуясь, что могу предложить ему хоть что-то в утешение. Я повернула голову, чтобы взглянуть на него; он всё ещё смотрел на долину, но его глаза были затуманены слезами. «Всё, что пожелаете», — добавила я.

«Я слышал, что ножи Византии — лучшие в мире. Они даже лучше тех, что делают саксы».

«Хотите нож?»

«Да, я бы так и сделал».

«Тогда я принесу тебе лучший нож во всей Византии, — поклялся я. — И копьё тоже».

Он кивнул и посмотрел на долину в быстро меркнущем свете дня. «Мне нужно вернуться», — сказал Дугал, быстро проведя рукой по глазам. «Руад, наверное, будет гадать, что со мной случилось. По крайней мере, некоторым из нас не дозволено сидеть и думать весь день».

«Я вернусь с тобой», — сказал я. Он встал и протянул мне большую руку. Я взял предложенную руку, и он одним быстрым движением поднял меня на ноги, и мы молча посмотрели друг на друга.

Наконец, Дугал повернулся и в последний раз взглянул на долину. «Хотя здесь, наверху, приятно».

«Мне нравится». Я глубоко вдохнул и снова огляделся. Солнце быстро садилось, и далёкие холмы сияли гладким морозно-зелёным цветом с ледяно-голубыми тенями. «Конечно, я буду скучать».