Меня не волновали ни ларцы, ни их сокровища, но я намеревался следить за этим остроконечным ящиком глазами мстительного орла.

О, моя решимость стала ещё яростнее в суровой уверенности моего затруднительного положения. Всё остальное – моя жизнь до этого, и, да, и после – было ничто по сравнению с твёрдостью моей новообретённой стойкости. Если бы веления случая требовали твёрдости, я был бы скалой, настоящей крепостью решимости.

В тот день, когда четыре ладьи отплыли из Бьорвики, я отдался своему новому призванию: стать советником разбойника Морского Волка, чья жажда золота поглотит жизни многих. Харальд Бычий Рёв намеревался захватить всё, до чего дотянется, и его хватка была поистине велика.

Был ли план короля Харальда безумием или чистой хитростью, решить с длительным удовлетворением было невозможно. Мнения слишком быстро колебались, часто переходя из крайности в крайность в зависимости от дня и направления ветра. Когда с севера завывал холодный и пронизывающий ветер, все ворчали, что безумие покидать тепло и безопасность очага так поздно. Когда же солнце светило ясно, а с запада или юга дул свежий ветер, все соглашались, что никто не ожидает набега в столь позднее время года, и что одно это уже обеспечит им богатую добычу от ничего не подозревающих жителей Миклагарда.

Дождь или солнце – мне было всё равно. Я сохранял своё место в обществе короля, предвкушая его следующий приказ, но сохраняя дистанцию. Я исполнял свой долг, исполняя свою рабскую службу, но не простираясь дальше. Если злобные амбиции Харальда должны были быть сдержаны, то это должна была сделать рука Божья, а не моя. Я был тем сосудом, созданным для разрушения – этим кувшином обещания, совершенным из рук мастера-гончара, но испорченным в печи, и теперь заслуживающим лишь того, чтобы быть раздавленным его каблуком и выброшенным прочь.

Но Бог милостив. Он сжалился надо мной и послал мне друзей, чтобы утешить. Гуннар и Толар, жаждущие прощения за пятилетнюю дань, всё-таки решили отправиться в Миклагард; поскольку их господин, Рагнар Жёлтые Волосы, отказался поддержать королевский набег ни людьми, ни кораблями, им дали места на борту корабля Харальда. Это меня очень обрадовало, ведь я скучал по ним больше, чем думал. А поскольку я больше не был рабом Гуннара, они обращались со мной как со своим.

Мы были в море всего два дня, и я сидел на корме, прислонившись спиной к поручню, наслаждаясь короткими солнечными лучами в конце дождливого дня, когда услышал голос: «Ты выглядишь грустным, Эддан».

«Разве?» Я открыл глаза и увидел перед собой Гуннара, Толара и ещё одного мужчину. Незнакомец был высоким и светловолосым, его румяное лицо было изборождено морщинами, а бледные глаза постоянно щурились от постоянного взгляда на горизонт в любую погоду.

«Ты выглядишь так, будто потерял своего единственного друга», — сказал Гуннар, продолжая свое наблюдение.

«Наверное, это потому, что мне не хватает моей прекрасной сухой постели в твоём сарае. Трудно спать на голом борту качающегося корабля».

Гуннар повернулся к незнакомцу: «Видишь? Я же говорил тебе, что он ирландец».

«Он, конечно, ирландец», — спокойно заметил мужчина. «У моего кузена Свена когда-то была ирландка. Он купил её в Бирке за шесть серебряных монет и медную нарукавную повязку. Она была хорошей женой, но с очень скверным характером и не позволяла ему других женщин. Она всегда говорила, что выпотрошит его, как рыбу, если он даже подумает привести в дом другую женщину. Это, кажется, его очень огорчало. Она умерла всего через пять лет — думаю, её схватил волк или дикая кошка. Это было для него несчастьем. Свен не мог позволить себе ещё одну такую жену».

«Как жаль», — согласился я. «Ты — рулевой короля. Я видел тебя с ним. Я — Эйдан».

«А ты — новый раб короля», — сказал незнакомец. «Я тоже тебя видел. Приветствую тебя, Аэддан. Я Торкель».

«Мы уже плавали вместе — Торкель, Толар и я, — сказал Гуннар. — Это наш третий раз, и все знают, что третий раз приносит огромную удачу».

Толар глубокомысленно кивнул.

«Они говорят, что ты христианин», — сообщил мне пилот. «Они говорят, что королю не стоит доверять христианину; они боятся, что это обернётся неудачей в набегах, когда мы доберёмся до Миклагарда». Торкель помолчал, дистанцируясь от сплетников. «Ну, люди говорят многое, но в основном, конечно, это глупости».

«Аэддан — священник», — жизнерадостно заявил Гуннар, подняв руку к моей заросшей тонзуре. «Он очень хорошо говорит от имени своего бога. Вам стоит как-нибудь его послушать».

«И что?» — подумал Торкель. «Христианский священник? Я никогда раньше такого не видел».

«Это правда», — подтвердил я и решил найти где-нибудь бритву и восстановить тонзуру.

Моряк окинул меня оценивающим взглядом и тут же принял решение. «Ну, даже если так, я не думаю, что доверять христианину хуже, чем доверять свою удачу луне и звёздам, а люди делают это довольно охотно. Хотя, я думаю, ты безвреден».

С этого момента мы с Торкелем подружились. Поскольку у меня не было никаких особых обязанностей, я часто проводил большую часть дня в его обществе – иногда сидя на его скамье у румпеля, иногда стоя рядом с ним у поручня, пока он осматривал море своими проницательными голубыми глазами. Высокий рулевой взялся рассказать мне всё, что мог, о нашем пути, хотя рассказывать было особенно нечего. Кроме нескольких неясных ориентиров – холмов, скал, рек, ферм и тому подобного – почти ничего не было видно и о чём можно было бы рассказать.

Мы бороздили моря, взволнованные волнами. Надвигались осенние штормы, и дни в северных землях становились прохладными и короткими. Торкель держал твердый курс вдоль незнакомых берегов, а король решительно сопротивлялся любым набегам на незащищенные поселения – не так уж много возможностей представлялось; признаков человеческого жилья вдоль темного лесистого побережья было мало, ибо мы следовали малоизвестным и менее надежным северным путем к нашей цели. Северный путь, более трудный, чем южный, имел единственное преимущество: он сокращал путь; насколько он мог сократиться, оставалось только гадать. Некоторые держали пари, что мы будем пить ол в зале Харальда на июльском пиру, или празднике середины зимы. Пессимисты среди нас были склонны думать, что снова наступит разгар лета, прежде чем мы попробуем хоть немного королевского пива.

Так, двигаясь от мыса к островку и мысу, мы продвигались вдоль туманного побережья, всё дальше продвигаясь на восток. Воистину, Восточное море – это безлюдное пространство холодной чёрной воды, пересекаемое лишь одинокими китами и другими чудовищами пенных глубин. Я не видел других кораблей, кроме трёх, следовавших за нами.

Через двенадцать дней после отплытия мы достигли места, которое Торкель начал искать тремя днями ранее: устья реки Двины. Остановившись лишь на время, необходимое для того, чтобы нас догнали корабли, мы повернули в глубокое русло реки и начали южный курс нашего путешествия.

Это было весьма своеобразное путешествие; мы оставили морские путешествия и плыли по внутренним водным путям: на юг, вниз по Двине и Днепру, проходя через земли Гардарики и Курледа и другие нетронутые места, варварские владения полотян и полян, дреговитов, северян, печенегов и казаров. Дважды на нас нападали – один раз днём, под парусом. Наши противники вылезали из тростниковых зарослей, пронзительно крича и бросая камни и палки; когда мы не остановились, они бросились в погоню по реке, перепрыгивая через скалистые берега на лохматых маленьких пони – зрелище, которое рассмешило морских волков и вызвало огромное веселье ещё много дней спустя.

Вторая атака произошла ночью, через четыре дня после большого волока по холмам между Двиной и глубоким, длинным Днепром. Бой был яростным и жестоким и продолжался до полудня. По приказу короля Харальда мы с Торкелем и ещё пятью людьми отступили на драккар охранять паруса и припасы. Я не принимал участия в сражении, но наблюдал за всем с борта, моля Михаэля Воинственного защитить Гуннара и Толара, которых я время от времени видел трудящимися среди дыма, крови и криков.

Что за странное существо – человек, своенравный, как ветер, и такой же капризный. Многие из этих же Морских Волков нападали на моих дорогих братьев, убили их, скольких – не знаю, разрушили наше паломничество и украли наше главное сокровище – и при подобных обстоятельствах. И всё же, всё же! – вот я, сжав руки в пылкой молитве, изливаю им душу, молюсь изо всех сил, чтобы они одолели мародёров. Полагаю, так Бог показал, как низко я пал. Конечно, никаких дополнительных доказательств не требовалось.

Харальд потерял всего семнадцать человек: одиннадцать убитыми, а остальных увели в рабство. Враг потерял гораздо больше – десятки, я думаю, – но мы не остановились, чтобы пересчитать их, и не захватили рабов. Как только бой закончился, Морские Волки поспешили к кораблям, и, взяв канаты, мы двинулись дальше, пока не достигли более укрытого места в дубовой роще. Там мы провели день, отдыхая и ухаживая за ранеными. На рассвете следующего утра мы продолжили переход, как ни в чём не бывало, почти забытая о вчерашнем столкновении.

Мало какие поселения заслуживали внимания. Однако одним из немногих была деревянная крепость под названием Киев – торговое поселение, принадлежавшее, кажется, племени датчан Рус. Здесь мы собирались обменять часть серебра короля Харальда на свежее мясо и другие припасы.

«Этот Киев, пожалуй, через день-два после отмели», — сообщил нам Торкель через несколько дней после нападения. Весь день мы провели, прокладывая путь кораблям по мутной отмели — утомительное и гнетуще-изнурительное занятие. Торкель, Гуннар, Толар и я сидели у небольшого костра на берегу реки рядом с кораблём; мы уже начали ужинать вместе, преломляя хлеб и макая его в один котел.

Почему Харальд терпел это странное общение между своим рабом и его людьми, я не знаю. Впрочем, я и сам не понимал, зачем я ему вообще нужен. Всё это было для меня непостижимо. И всё же я находил утешение в привычном обществе Гуннара и остальных; не стыжусь сказать, что они были моими друзьями.

Хотя Торкель никогда не забирался так далеко на юг, он, похоже, хорошо знал этот регион; Гуннар заметил это, после чего пилот улыбнулся и доверительно наклонился вперёд. «У меня есть кожа, видите ли», — признался он, многозначительно постукивая себя по носу. Как я вскоре понял, он имел в виду, что у него была промасленная овчина, на которой была нарисована грубая карта.

«Вот Киев», — сказал он, разворачивая шкуру, которую держал под рубашкой. Реки были чёрными царапинами, а посёлки — коричневыми пятнами. Он приложил палец к одному из пятен, а затем, двигаясь дальше, ткнул пальцем в другое коричневое пятно. «А вот и Миклагард. Видите? Мы почти приехали».

«Но нам предстоит еще очень долгий путь», — отметил я.

«Нет», — ответил он, качая головой и хмурясь, глядя на моё невежество. «Всё это», — он указал на пустое пространство над Миклагардом, — «здесь и здесь — всё это спокойная вода. Мы легко пересечём её за три-четыре дня, если ветер будет попутным».

Он передал мне шкуру, и я поднес её к огню, низко склонив над ней голову. Сильно потрепанная и сморщенная, шкура была грязной и выцветшей, но на ней всё ещё можно было разобрать несколько букв и фрагментов латинских слов. «Откуда у вас эта карта?»

«Моего отца звали Торольф, кормчий ярла Кнута Блуждающего Глаза; он купил его у кормчего в Йомсборге, — гордо заявил Торкель. — Этот парень купил его у купца во Френклланде — или в Венланде? — не помню точно. Он очень ценный».

Карта Торкеля вскоре себя оправдала. Два дня спустя мы прибыли в торговое поселение, известное как Киев.

24

Расположенный на широком берегу Днепра, Киев вырос из небольшого датского торгового форпоста в большой торговый город, высеченный в лесу из берёз, буков и дубов, увенчанный холмом, на котором была воздвигнута большая деревянная крепость, где, как говорили, киевские властители складывали всё серебро, полученное ими от торговли. Меха норки, куницы, бобра и чёрной лисицы, шёлковые ткани с востока, мечи и ножи, стеклянная посуда и бусы, кожа, янтарь, слоновая кость из моржовых клыков и рога лося и оленя – всё это и многое другое перевозилось вверх и вниз по реке, а киевские торговцы взимали свою дань серебряными денариями и золотыми солидами.

Когда мы прибыли, у берега реки стояло семь кораблей, и вскоре к нам присоединились ещё два. Они пришли с юга, где их команды провели лето, торгуя со славянами и булгарами. Это были датчане – некоторые из Шьялланда, другие – из Ютландии – все они были любителями торговли. Действительно, именно датчане из Скании изначально основали Киев, и большинство из них всё ещё говорили на датском языке, хотя и со странным приукрашиванием.

Король Харальд приказал связать четыре своих корабля вместе и оставить десять человек для охраны каждого, так как он не доверял другим датчанам, которые оставят его корабли в покое. Только после того, как он удовлетворился этими мерами предосторожности, он позволил всем сойти на берег, и только после того, как все дали торжественную клятву на крови не разглашать ни слова о нашем предназначении, чтобы никто из Морских Волков не вздумал напасть на Золотой Город и не лишить нас возможности застать его жителей врасплох.

Затем король собрал вокруг себя своих карларов и направился на рынок. Первым делом он купил козу, овцу и четырёх кур, которых отвёл прямо на место в центре рынка, окружённое полукругом высоких шестов. Земля под ногами была сырой, и повсюду стоял запах крови и гнили; черепа разных животных были разбросаны по всему кольцу шестов.

Харальд вышел в центр круга. Там, перед вертикальным столбом, украшенным изображением человека, король бросился ниц. «Ярл Один, — громко крикнул он, чтобы все его услышали, — я пришёл издалека с четырьмя кораблями и множеством славных людей. Мы пришли в поисках выгодной торговли и богатой добычи. И вот я принёс вам это прекрасное подношение!»