«Даже если я продам все, что у меня есть, я никогда не смогу собрать столько богатств», — сказал Гуннар.

Тогда Харальд, казалось, смягчился; он поднёс руку к подбородку и, казалось, обдумывал, что можно сделать, чтобы помочь Гуннару выйти из затруднительного положения. Он признал, что нехорошо оставлять такие дела без решения, и признал, что нападение изначально было спровоцировано его карларом.

«Принимая это во внимание», – заключил он, – «я не буду требовать полной цены за кровь. Достаточно будет дара твоего раба».

Гуннар, не до конца веря своей удаче, не стал больше возражать, а сразу же согласился, опасаясь, как бы король не передумал. Харальд подозвал одного из своих людей, который подошёл к грубому трону короля. Король протянул руку, и воин дал ему кожаный мешочек, из которого король вынул горсть серебряных монет. «Я не хочу, чтобы вы плохо думали о своём короле», — сказал он и, вынув несколько монет из руки, жестом подозвал меня и Гуннара.

«За потерю раба», — сказал Харальд, высыпая шесть серебряных монет в протянутые руки Гуннара. Затем, словно обдумав своё предложение, он взял ещё три монеты и добавил их к остальным. «За твою гончую», — сказал король и дал Гуннару ещё шесть серебряных монет. «Эй?»

Гуннар взглянул на меня и пожал плечами. «Эйя», — ответил он с огромным облегчением. По мановению руки короля мой господин с благодарностью отступил, заткнув серебро за пояс. Воин подошёл и взял меня за руку; меня подвели к королевскому трону. Харальд Бычий Рёв протянул руку, схватил меня за рабский ошейник и поставил на колени.

«Теперь ты мой раб, — сказал он. — Ты понимаешь это?»

Я выразил свою покорность, склонив голову, после чего меня подняли на ноги, грубо оттолкнули за спину короля и поставили рядом с другими его слугами. Пытаясь приспособиться к этому неожиданному повороту судьбы, я думал о том, что король тщательно спланировал своё правосудие. Думаю, с того момента, как он увидел меня на берегу реки, он начал строить козни, и вот что получилось.

Я нашёл своё место среди королевской свиты, состоявшей из слуг и рабов. Как только я скрылся из виду, король, казалось, потерял ко мне интерес, и, поскольку никто не давал мне никаких поручений, я держался в стороне и наблюдал за порядком при его дворе. Однако я мало чему научился, поскольку порядка не было ни в чём.

На следующее утро, по окончании тенга, все попрощались с друзьями и родственниками, большинство из которых не увидят вновь, пока следующий вызов не соберёт их всех обратно в круг совета. Лесные тропы окрест оглашались эхом от криков датчан, возвращающихся домой, и громких ликующих криков, предвкушающих головокружительную перспективу плыть к славе и богатству вместе с Харальдом Бычьим Рёвом.

Прежде чем отпустить их в путь, король стоял у грозного драконьего носа своего прекрасного корабля и вновь излагал условия своего предложения: любой, кто последует за ним в Миклагард, будет освобождён от уплаты дани на пять лет и получит долю в сокровищах, которые предстоит завоевать. Конечно, большинство свободных людей и знати поклялись немедленно присоединиться к королю.

Я говорю о большинстве, но не обо всех. Рагнар Жёлтые Волосы не обещал своей поддержки, и, вслед за нежеланием своего господина, этого не сделали ни Гуннар, ни Толар, ни несколько карларов из дома Рагнара, хотя, надо сказать, они были не слишком довольны сопротивлением своего ярла этому плану.

Когда последний из людей ушёл, король сел на корабль, и мы отправились вниз по реке. Я уселся у борта и смотрел, как тэнг-плейс исчезает за нами. Меня охватила печаль при мысли, что я больше никогда не увижу ни Ильву, ни Карин, ни Хельмута, ни маленького Ульфа, ни даже Гуннара. Они были добры ко мне, а мне так и не удалось попрощаться с ними. Однако я делал всё, что мог: молился за них и просил Господа Христа послать им ангела. Не зная, каким господином окажется ярл Харальд, я молился и за себя, чтобы оказаться достойным своего призвания.

Через три дня, двигаясь и днём, и ночью, мы достигли устья реки и, пройдя ещё один день на север и восток вдоль побережья, прибыли во владения короля в крошечной бухте под названием Бьёрвика: это был всего лишь укреплённый лагерь с невысокой торфяной стеной, возведённой вокруг двух глинобитных и соломенных домов, и крепкий деревянный причал для трёх его кораблей. Драконий драккар был самым большим, но в двух других было по двадцать скамей.

Как я вскоре узнал, владения короля были лишь одними из трёх. Помимо порта, Харальд содержал летнее поселение с полями и скотом, а также зимнее, где он пил и охотился в холодные месяцы. Планируя отплыть из Скании в следующее полнолуние, король взял с собой в портовое поселение только тех людей, которые ему были нужны; остальные остались в другом месте.

В последующие дни я свободно бродил по владениям и даже исследовал самые дальние уголки небольшой бухты, не встречая возражений. Иногда мне поручали какую-нибудь мелкую работу: носить дрова, воду или кормить свиней. Однажды утром пришли двое слуг короля и заменили мой кожаный ошейник железным, после чего им вздумалось меня избить. Они били и пинали меня так сильно, что я потерял сознание и три дня едва мог ходить. В остальном я был предоставлен сам себе. И это несмотря на то, что все с рассвета до заката были заняты сбором провизии и припасов для великого похода короля.

Для себя я решил использовать это время, чтобы как можно лучше овладеть датским языком, и я репетировал этот неуклюжий язык, пока мои губы не обмякли, а голова не заболела. Тем не менее, время тянулось тяжко, и я часто думал о Гуннаре и его семье, мечтая вернуться к ним.

Времена года быстро сменились, лето сменилось холодной, сырой осенью. Ветер переменился и стал дуть с севера и востока всё сильнее; солнце опускалось всё ниже. Я замечал перемены и старался изо всех сил, стараясь не попадаться на пути воинов, чтобы никто из них не воспользовался случаем снова меня избить. Затем, за два дня до отъезда короля, он вдруг вспомнил обо мне, и один из карларов позвал меня в свой чертог.

Зал Харальда был очень похож на зал Рагнара – разве что чуть больше, но по сути такой же. Не было большой разницы и в том, что там происходило. Очаг был большим и вместительным, скамьи длинными, стол широким и постоянно заполненным людьми, евшими и пьющими в любое время дня и ночи. Однако, в отличие от Рагнара, у Харальда Бычьего Рёва с южной стороны очага стоял дубовый трон; спинка этого огромного кресла имела форму большого щита с выступом и гвоздиками из полированной бронзы и серебряным ободом, скреплённым золотыми гвоздями. Босые ноги короля покоились на низком табурете, покрытом белыми зимними шкурками молодых тюленей.

Воин подтолкнул меня к трону и, не сказав ни слова, ушёл. Король, разговаривавший с одним из советников, вечно толпившихся у трона, краем глаза заметил меня и отослал своего доверенного. Положив руки на колени, Харальд посмотрел на меня с неприязнью, медленно прищурившись, словно увиденное им не совсем ему понравилось.

«Мне говорят», — сказал он через мгновение, — «что ты разговариваешь сам с собой. Почему?»

Я ответила сразу: «Чтобы изучить обычаи датской речи».

Он поджал губы, принимая этот ответ без комментариев. Затем, словно делая замечание, добавил: «Ты из Бритых».

Поскольку ответа от меня, по-видимому, не требовалось, я промолчал.

«Ты понимаешь, что я тебе сейчас говорю?» — потребовал король.

«Да, ярл, — ответил я. — Понимаю».

«Тогда дай ответ».

«Это правда, господин, я из Бритых».

«А ты знаешь, как делают рунор?»

«Господи, прости меня, я не знаю этого слова. Что такое рунор?»

Король раздраженно надул щеки. «Рунор… рунор! Вот так…» Харальд нетерпеливо щёлкнул пальцами. Один из его людей достал свёрнутую шкуру, которую король развернул и сунул мне.

Я взглянул на неё и увидел, что это грубо нарисованная карта со списком поселений на одной стороне; рядом с каждым поселением было краткое описание людей, живущих в этом районе, и видов торговли, которыми там можно было заниматься. Карта была написана на латыни, и я сказал королю, что если это то, что он называет рунором, то да, я действительно смогу прочесть их без труда.

Если я думал, что это понравится ярлу Харальду, то я ошибался. Он снова щёлкнул пальцами, и появился ещё один свиток. «А это?» — спросил он, бросая мне свиток.

Развернув свиток, я взглянул на старый документ. «Это я тоже могу прочитать», — сказал я ему.

«Скажи мне, что там написано», — сказал он, превратив просьбу в вызов.

Взглянув ещё раз на пергамент, я увидел, что это своего рода счёт, подобный тому, который обычно составляют для товаров на складе; он был написан по-гречески. Я поделился этим наблюдением с королём, на что он ответил: «Нет, нет. Выскажи своё мнение».

Я начал говорить, но успел произнести всего полдюжины слов, как он меня остановил: «Нет! Расскажи по-датски».

«Простите, ярл», — сказал я и начал снова. «Ячмень, шесть мешков… солёный бекон, три гарнира… оливковое масло, семь бочонков…»

«Достаточно», — рассеянно сказал Харальд. Он пристально посмотрел на меня, словно решая, давить ли ещё сильнее или навсегда изгнать из виду. Через мгновение он, казалось, принял какое-то решение, потому что поднял руку и позвал двух своих карларов, которые приблизились, неся деревянный сундук с сокровищами; сундук был скован железными полосами и имел странную остроконечную верхушку, похожую на крышу дома.

Сундук с сокровищами открылся, и оттуда вытащили квадратный предмет, завёрнутый в ткань, и вручили его королю. Харальд положил завёрнутый в ткань свёрток себе на колени и начал разматывать длинные обвязочные полосы. Я заметил серебристый отблеск, когда одна за другой отваливались полоски ткани. Затем король взял предмет в руки и жестом подозвал меня.

Не знаю, чего я ожидал увидеть. Но открывшееся моему взору зрелище заставило моё сердце замереть. Я ахнул и с тоской в изумлении уставился на предмет в его руках. Ведь там, почти у меня под рукой, лежал кумтах Колума Силле.

Нет, не всю книгу целиком — это не представляло бы интереса для мародерствующего Морского Волка, — но серебряная обложка большой книги, инкрустированная драгоценными камнями, более чем радовала их жадные глаза.

Kyrie eleison, я дышал. Господи, помилуй! Христе, помилуй!

Король Харальд открыл крышку, и я увидел, что несколько листов всё ещё сохранились – три, может быть, четыре, совсем немного; вероятно, их унесли в спешке, когда грабили. К моему святому ужасу, король взял одну из этих страниц и отрезал её ножом от остальных. Я едва сдержался, чтобы не закричать. Книга Колум-Килле была осквернена.

«Говори», — сказал король, предлагая мне священную страницу.

Но я не мог говорить. Дрожащими пальцами я поднёс фрагмент к глазам – одну из первых страниц Евангелия, известного как Книга от Матфея, – и ещё раз взглянул на сияющие краски и невероятно замысловатое плетение ажурного креста, спиралей, ключей и трисс, всё время думая: «Великий Отец, прости их, не ведают, что творят».

«Говори!» — снова приказал король, на этот раз более строго.

Справившись с горем, я заставил себя успокоиться под взглядом короля. Не стоит, подумал я, позволять ему заметить, что я хоть что-то знаю о книге. Даже тогда, с разбитым сердцем, я решил, что единственный способ удержаться рядом с сокровищем — не выказывать никакой привязанности.

Перелистывая страницу, я всматривался в строки – страница была одной из тех, что были написаны в нашем аббатстве. Я открыл рот и прочитал отрывок – сам не знаю, что прочитал. Слова плыли перед глазами, и мне пришлось изо всех сил держать руку неподвижно. Одна строка, затем другая – мой голос глухо звенел в ушах: «Когда же родился Иисус в Вифлееме Иудейском, в царствование царя Ирода, вот, пришли в Иерусалим волхвы с востока…»

«Хватит!» — рявкнул Харальд, словно звук резал ему уши. Он на мгновение застыл, молчание свернулось у его ног, словно верёвка. В зале воцарилась тишина; все ждали, что он предпримет.

Я неуверенно стоял под его взглядом, пытаясь понять, не выдал ли я, что знаю книгу. Хотя он и пристально смотрел на меня, мне кажется, король обращал внимание не на меня. Скорее, его мысли были заняты чем-то другим. Возможно, чтение моего сочинения было частью его внимания, но не основной его частью.

Наконец он рассеянно поднял руку и жестом отпустил меня. Собрав силы в кулак, я повернулся, чтобы выйти из зала, но не успел сделать и трёх шагов, как он позвал меня обратно.

«Обритый!» — вдруг крикнул он, словно спохватившись. «Ты пойдёшь со мной в Миклагард».

23

Ветер был сильный, а день ясным, когда мы обогнули тёмный, мрачный мыс Гетс и вышли в серое, пронизываемое ветрами море. Я не знал, где мы находимся, и ещё меньше – куда направляемся. Я понятия не имел, где может быть Миклагард, да мне и было всё равно. Я мог бы плыть прямо в ад с самим дьяволом на спине – и для меня это не имело бы ни малейшего значения.

Я стоял на палубе корабля короля Харальда, полный решимости. После долгих раздумий я решил, что не могу оставаться в стороне и допустить осквернение священного кумтаха варварами. Что бы ни случилось, я готов рискнуть всем, чтобы сохранить сокровище, за которое мои братья отдали жизни.

Увы и горе! Сохранение святыни означало потворство злодеяниям короля Харальда. Господи, помилуй!

И всё же человек может делать лишь то, что ему дано; это было дано мне, и это я могу сделать. Харальд, решил я, примет мою помощь, пока это позволит мне сохранить священный кумтах под рукой. И если, помогая ему, я буду способствовать его гнусным планам, пусть так и будет. Я заплачу за свои грехи, как и все люди, но хотя я лишу свою душу вечного покоя и буду терпеть пламя вечных мучений, я сохраню серебряный переплёт книги Колума Силле.

К сожалению, сама бесценная книга исчезла – жалко было тратить это прекрасное творение! – но кумтах остался. Более того, он был под рукой: Харальд взял с собой серебряную обложку; он хранил её в шкатулке с остроконечной крышей в своём корабельном жилище вместе с двумя другими ларцами, полными золота и серебра, которые, по его мнению, могли понадобиться в путешествии.