Лейф заговорил: «Откуда ты это знаешь? Кто-нибудь когда-нибудь видел этого твоего бога? Кто-нибудь когда-нибудь говорил с ним, ел с ним, пил с ним?» Он сделал большой глоток из своей чаши. Остальные тоже подкрепились.

«А!» — ответил я. «Много лет назад именно это и произошло. Сам Бог сошел из своего Великого Чертога. Он обрел плоть и родился младенцем, вырос и поразил всех своей мудростью и чудесами, которые он творил. Многие уверовали и последовали за ним».

«Чудеса?» — усмехнулся Джарн. «Что это за чудеса?»

«Он возвращал к жизни мертвых, возвращал зрение слепорожденным, даровал слух глухим. Он прикасался руками к больным, и они исцелялись. Однажды на свадебном пиру он даже превратил воду в…»

«Этот бог достоин поклонения!» — с энтузиазмом воскликнул Лейф.

«Эй, но ярлы и певцы истины той земли не могли выносить его присутствия, — продолжал я. — Несмотря на добрые дела, которые он делал и которым учил, скальды королей боялись его. Поэтому одной тёмной ночью они набросились на него, схватили и потащили к римскому магистру; они лживо обвинили его и потребовали казни».

«Хо!» — воскликнул Гуннар, воодушевлённый рассказом. «Но его последователи издали боевой клич, набросились на римлян и перебили их. Они отрубили им головы и руки и устроили пир для ворон».

«Увы, — печально сообщил я ему, — его последователи не были воинами».

«Нет? Кем же они тогда были, ярлами?»

«Они и не лорды были. Они были рыбаками», — сказал я ему.

«Рыбаки!» — закричал Джарн, сделав вид, будто никогда не слышал ничего более забавного.

«Да, рыбаки, пастухи и им подобные», — ответил я. «Поэтому, когда римляне схватили его, все его сторонники разбежались по горам, чтобы их не схватили, не пытали и не казнили».

«Ха!» — презрительно рассмеялся Рагнар. «Я бы не убежал. Я бы разгромил их копьём и топором. Я бы встал перед ними со щитом и сражался с ними, как настоящий мужчина».

«Что случилось с этим Богочеловеком?» — подумал Гуннар.

«Его убили скальды и римляне».

«Что ты говоришь!» — воскликнул Лейф, охваченный недоверием. «Неужели этого твоего бога убили римляне? Если он действительно был творцом мира, он мог принимать любой облик, какой пожелает. Почему он не превратился в огонь и не сжёг их? Разве он не мог схватить их и раздавить своей могучей силой? Разве он не мог наслать на них ветер смерти и убить своих врагов в их постелях?»

«Вы забываете, — сказал я, — что он стал человеком и мог делать только то, что может делать человек».

«Он позволил им убить себя?» — улюлюкал Лейф. «Даже мой пёс никогда бы такого не допустил».

«Может быть, твой пёс — бог получше того, которому поклоняется Аэддан», — злобно предположил Ярн. «Возможно, нам всем стоит поклоняться псу Лейфа».

«Неужели это так?» — спросил Рагнар, обеспокоенно нахмурившись. «Он позволил римлянам убить себя? Как такое могло случиться?»

«Римские воины заковали его в цепи и вывели; раздели, привязали к столбу и избили плетью с железным наконечником, — сказал я. — Они били его так сильно, что плоть отваливалась от костей, а кровь заливала землю. Но он даже не вскрикнул».

«Это, по крайней мере, мужественно», — заметил Гуннар, весьма впечатлённый. «Уверен, даже гончая Лейфа на такое не способна».

«Затем, когда он был уже полумертв, они положили ему на плечи деревянный дверной столб и заставили его нести его голым через весь город, до самой Холма Черепа».

«Римляне — трусливые псы, — выплюнул Рагнар. — Все это знают».

«Римляне схватили его и положили на землю…» Отставив чашку, я лёг и вытянулся крест-накрест. «Пока один воин стоял на коленях, опираясь на его руки и ноги, другой взял молоток и гвоздь и прибил каждую руку и ногу к деревянной балке. Затем его подняли и воткнули балку в землю, оставив висеть там, пока он не умрёт».

Мои слушатели изумленно таращились.

«Пока он висел высоко над землёй, небо потемнело. Подул яростный ветер. Гром прогремел под сводами небес».

«Он что, превратился в бурю и поразил их всех молниями?» — с тоской подумал Гуннар.

«Нет», — сказал я.

«Что он сделал?» — с подозрением спросил Джарн.

«Он умер». Я закрыл глаза и позволил конечностям обмякнуть.

«Так и лучше, — фыркнул Джарн. — Если твой бог настолько слаб и бесполезен».

«Один однажды пожертвовал собой таким образом, — отметил Рагнар. — Он провисел на Мировом Древе девять дней и ночей, позволяя воронам и совам пожирать его плоть».

«Какая польза от мёртвого бога?» — спросил Лейф. «Я никогда этого не понимал».

«Ага, вот теперь вы затронули самое главное», — сказал я им. «Потому что, когда он окончательно и бесповоротно умер, скальды приказали снять его; они положили его в пещеру и завалили вход в пещеру огромным камнем — таким большим, что даже десять крепких мужчин не смогли бы его сдвинуть. Они сделали это, потому что боялись его даже после смерти. И они заставили римских воинов охранять гробницу, чтобы ничего не случилось».

«Что-нибудь случилось?» — с сомнением спросил Рагнар.

«Он вернулся к жизни». Я вскочил с земли, к немалому удивлению моих слушателей. «Через три дня после смерти он воскрес и выбрался из пещеры, но не раньше, чем спустился в подземный мир и освободил всех рабов Хель». Я использовал их слово, потому что оно почти означало то же самое: место, где терзаются души.

Это произвело на них большое впечатление. «Эйа», — одобрительно кивнул Рагнар. «И отомстил ли он скальдам и римлянам, которые его убили?»

«Даже тогда он не потребовал платы за кровь. В этом он проявил свою истинную власть: ибо он — бог праведности, а не мести, жизни и смерти. И ещё до сотворения мира он установил любящую доброту как основу своего чертога. Он жив сейчас и жив во веки веков. И всякий, кто призовёт его имя, будет спасён от смерти и мучений Хель».

«Если он жив, — презрительно спросил Ярн, — где он сейчас? Ты его видел?»

«Многие видели его, — ответил я, — ибо он часто являет себя тем, кто усердно ищет его. Но царство его — на небесах, где он строит большой зал, где весь его народ сможет собраться на брачный пир, когда он вернётся на землю за своей невестой».

«Когда он вернётся?» — спросил Рагнар.

«Скоро», — сказал я. «И когда он вернётся, мёртвые вернутся к жизни, и он будет судить всех. Тех, кто творил зло и предательство против него, он изгонит в Хель, где они будут вечно скорбеть о том, что не послушали его, когда у них была такая возможность».

«А как же те, кто его придерживался?» — спросил Лейф.

«Тем, кто проявил ему верность, — объяснил я, — он дарует вечную жизнь. И они присоединятся к нему в небесном чертоге, где будут вечно праздновать и пировать».

Моим слушателям эта идея понравилась. «Этот зал, должно быть, очень большой, чтобы вместить столько людей», — заметил Гуннар.

«Валхалла большая», — услужливо заметил Рагнар.

«Это больше, чем Валгалла», — уверенно сказал я.

«Если он такой большой, как он сможет построить его один?» — подумал Лейф.

«Он бог, Лейф», — ответил Гуннар. «Боги, как мы знаем, способны на такое».

«Кроме того», добавил я, «ему помогают семь раз по семь воинств ангелов».

«Кто эти ангелы?» — спросил Рагнар.

«Они — воины небес, — сказал я ему. — И их возглавляет вождь по имени Михаил, носящий огненный меч».

«Я слышал о нём, — вставил Гуннар. — Мой свинопас Хельмут часто о нём говорит».

«Он не может быть настоящим богом, если к нему взывают рыбаки и свинопасы», — усмехнулся Ярн.

«К нему может обратиться любой, — сказал я. — Короли и ярлы, свободные мужчины и женщины, дети и рабы».

«Я не стал бы придерживаться ни одного из богов, которым поклонялся мой раб», — настаивал Джарн.

«Есть ли у этого бога имя?» — спросил Лейф.

«Его зовут Иисус», — сказал я. «Его также называют Христом, что на греческом языке означает «ярл».

«Ты хорошо говоришь об этом своём боге», — сказал Рагнар; Гуннар и Толар кивнули. «Я убеждён, что этот вопрос заслуживает дальнейшего рассмотрения».

Все согласились, что это именно так: вопрос, достойный дальнейшего рассмотрения. И столь глубокие размышления требовали помощи ола, к чему они и приступили немедленно. Тогда было высказано предположение, что столь напряжённые размышления не следует предпринимать без сил, которые даёт полный желудок; было бы глупо даже думать о подобном деле без надлежащего питания. Таким образом, разговор быстро перешёл на вопрос, кто должен пойти и принести мясо, которое скоро должно было сойти с вертелов.

В конце концов, мы с Гуннаром и Лейфом отправились за своей порцией мяса. Мы дружно поели и выпили, и я уснул с мыслью, что, что бы со мной ни случилось в будущем, моё время среди варваров не прошло даром.

22

На следующее утро король Харальд созвал суд в кольце камней. Любой, у кого была обида, или кто искал возмещения ущерба, мог предстать перед ним для вынесения решения. Этот обычай примерно похож на тот, что практикуется у ирландских королей и их подданных. Возможно, он везде одинаков; я не могу сказать точно. Но я достаточно хорошо понял суть процесса, просто наблюдая за поведением людей: они приходили к королю, иногда поодиночке, иногда парами, в сопровождении своих сторонников, которые подбадривали их. Затем они излагали суть своей обиды и молили короля, сидевшего на деревянной доске, опирающейся на два камня, вынести решение.

Король Харальд, казалось, наслаждался происходящим: он с энтузиазмом подавал свои жалобы вперёд, опираясь руками на колени, и, зачастую очень быстро, после нескольких вопросов, принимал решение. Я наблюдал за лицами представших перед ним, и чаще всего люди, казалось, уходили довольными восторжествовавшим правосудием.

Однако несколько раз раздавались хмурые лица и мрачное бормотание, когда обиженные уходили зализывать раны. Таковы обычаи Ирландии, ведь невозможно, даже по справедливости, угодить всем, а угодить некоторым невозможно никогда.

Пока мы стояли в ожидании своей очереди, я размышлял, будет ли Гуннар доволен своим решением, ведь он считал виноватым самого короля. Что бы сделал Харальд Бычий Рёв?

Когда его наконец позвали, Гуннар смело вышел вперёд, потянув меня за собой и поставив рядом с собой. Король посмотрел на меня, и его взгляд напомнил мне о нашей предыдущей встрече; в выражении его лица промелькнуло что-то от той же странной задумчивости.

Подняв руку к Гуннару, он узнал в моём господине свободного человека из племени Рагнара и спросил, что его беспокоит. Гуннар прямо ответил, что это дело глубочайшей тревоги, связанное ни много ни мало с убийством верного и долго служившего раба.

Король согласился, что это действительно серьёзное дело. «Похоже, — сказал король, — это вопрос, требующий серьёзного рассмотрения». Он помолчал достаточно долго, чтобы собравшиеся могли насладиться его остроумием, а затем спросил: «Вы называете это убийством, почему?»

Гуннар ответил, что это действительно убийство, когда на рабов нападают вооруженные люди – да, люди короля! – нападают и убивают без причины. «У Одда не было оружия», – заключил он. «Даже камня не было».

«Теперь, когда ты представил это мне, — ответил Харальд, — я, кажется, припоминаю, что послал в те края двух карларов, и вернулся только один. Возможно, ты расскажешь мне, как это произошло».

Гуннар, предвидя вопрос, уже заготовил ответ: «Во время нападения мой добрый пёс убил человека, убившего моего раба. За это и мой пёс был убит. Таким образом, вы видите, что я потерял пса и раба без всякой причины. Это не та потеря, которую я легко перенесу».

Король не спешил соглашаться с Гуннаром, но признал, что гончие не убивают людей короля, если их не спровоцировать. «Кто спровоцировал гончую?»

«Карлар», — ответил Гуннар.

«А кто спустил собаку?» — спросил Харальд, давая понять, что ему известно об этом инциденте больше, чем он рассказал.

«Этот человек, мой раб, — сказал Гуннар, указывая на меня. — Он спустил собаку».

Взгляд Харальда Бычьего Рёва стал суровым, а черты лица — суровыми. «Это правда?» — спросил он.

Думаю, он ожидал, что я буду это отрицать или попытаюсь как-то объяснить. Он был ошеломлён, когда я просто ответил: «Это правда».

«Знал ли ты, что гончая убьет моего человека?»

«Нет, господин», — ответил я.

«Вы думали, что это может произойти?»

"Да."

«Ты думал, что гончая может убить человека короля, — голос Харальда стал сердитым и громким, — и все равно отпустил собаку?»

«Я подумал, что было бы неплохо, если бы гончая помешала карлару убить Одда».

Харальд был озадачен. Думаю, он уже решил, как всё это уладить, но моё признание несколько изменило ситуацию, и теперь он раздумывал, что делать. Отвернувшись от меня, он сказал Гуннару: «Ты потерял раба, а я потерял воина. Я заплачу тебе за твоего раба…»

«И гончая», — почтительно добавил Гуннар.

«Я заплачу тебе за потерю раба и пса, — сказал Харальд, — а ты заплатишь мне за потерю моего воина. Скажу тебе теперь, мой воин стоил двадцать золотых. Твой раб, я думаю, не стоил и половины этой суммы».

«Нет, господин». Гуннар побледнел; он уже не жаждал справедливости так, как всего несколько мгновений назад.

«Сколько же тогда?» — спросил король.

«Восемь сребреников», — предложил Гуннар.

«Может быть, пять?» — подумал король.

«Шесть», — согласился Гуннар. «И шесть за гончую».

«Даже если двенадцать серебряных монет стоят двух золотых, ты всё равно должен мне восемнадцать золотых за смерть моего воина, — сказал король. — Заплати мне сейчас, и дело сделано».

«Господин, — печально сказал Гуннар, — никогда не было у меня такой суммы во всём моём богатстве, ни у моего отца, ни у его отца до него. Даже у Рагнара Желтоволосого нет столько золота». Внезапно озарённый, он добавил: «Всё, что у нас есть, мы отдаём тебе в дань».

Король Харальд отмахнулся от этого нетерпеливым взмахом руки. «Меня это не волнует. Мы заключили сделку. Ты должен найти способ заплатить свою часть, эй?»