Затем король объявил, что этот день следует посвятить пиру и возлияниям. Для этого он приказал установить в центре лагеря три больших чана с элем, приказав, чтобы каждый чан постоянно пополнялся из корабельных запасов в течение оставшихся дней и ночей. Затем он предложил зажарить трёх быков и шесть свиней для пропитания своего народа.

Торжество, последовавшее за смелым решением Харальда, в полной мере отразило королевскую жизнерадостность. В тот вечер имя отважного ярла, его дальновидность и даже провидческие способности были восхвалены всеми без исключения. Вокруг каждого костра мужчины, чьи лица блестели от жира, оставшегося от рёберных костей, облизываясь, провозгласили Харальда Бычьего Рёва лучшим королём, когда-либо ступавшим по земле на двух ногах. Они приветствовали его как истинного и благородного господина; доброго правителя, чьи мысли всегда были направлены только на благо и возвышение своего народа; человека среди людей, мудрого не по годам и не по времени; храброго и отважного, но в то же время отзывчивого, монарха, способного мечтать и осмеливаться на великие дела ради своего народа.

Конечно же, им помогал помнить эти лестные слова скальд короля, Скирнир. Скальд бродил по лугу, переходя от лагеря к лагерю и распевая песни во славу своего покровителя, находя охотных, хотя и несколько затуманенных, слушателей для своих воодушевлённых выступлений.

Когда день подошел к концу и последний участник гуляки рухнул на свой тюфяк у костра, все согласились, что в этом году пир был лучшим, поскольку Олаф Сломанный Нос голыми руками убил быка.

И в ту ночь, когда глубокая летняя тишина окутала спящих участников торжества, мне снова приснился сон.

21

Неясыть низко пролетела над лугом на бесшумных крыльях, широко раскрыв глаза от удивления при виде такого количества людей, разбросанных по её охотничьим угодьям. С приглушённым криком раздражения птица полетела вдоль реки.

Поднялся ветер, лёгкими порывами колыхая луговую траву и издавая странное, трепещущее шипение. Я услышал этот звук, встал со своей циновки и огляделся. Исчезли палатки и очаги; исчезли люди, спящие на земле; исчезли тэнг-камень и место сбора. Прямо на моих глазах луг изменился и превратился в море: медленно колышущаяся луговая трава превратилась в вздымающиеся волны, а бледные цветы – в мелькания пены на вздымающейся зыби.

Я недоумевал, как это я стою на воде, но земля, на которой я стоял, превратилась в изогнутую палубу корабля. Самого корабля во мраке не было видно, но я слышал шелест парусов на ветру и хлест его острого носа по волнам.

Небо над головой было тусклым; не было ни солнца, ни луны, а редкие звёзды располагались причудливо. Корабль быстро нёс нас по тёмным, неведомым водам, вместе с остальными моряками, и со мной – ибо, хотя я их не видел, я слышал, как другие работали неподалёку, тихо переговариваясь шёпотом. Я стоял у поручня, глядя в туманную даль, к невидимому горизонту.

Не знаю, сколько мы плыли: год, день, целую вечность… Не могу сказать. Ветер не стихал, и корабль не менял курса. Но вода постепенно меняла цвет с холодного серого северного шторма на глубокий, ярко-синий. Я искал на далеком плоском горизонте хоть какой-нибудь признак земли – скалу, остров, затянутый облаками холм или гору – и искал тщетно. Всё было морем, небом и странными звёздами в чужом небе. Корабль всё ещё смело шёл по ветру, стремительно скользя, как крылатая чайка.

Постепенно небо начало меняться: оно смягчалось и бледнело, а затем зарумянилось жемчужным светом цвета лепестков роз. Оттенок становился всё глубже и становился всё ярче, словно золото, которое кружилось и ярче, сливаясь в дугу огромного сияющего диска ослепительного света, всё ещё наполовину скрытого под линией моря. Именно тогда я понял, что смотрю на восток, и мы полетели навстречу восходящему солнцу.

Мы плыли всё дальше и дальше. Солнце поднималось всё выше, его лучи пронзали восточное небо клинками мерцающего света – настолько яркими, что мне пришлось закрыть глаза и отвернуться. Когда я снова взглянул, то увидел не солнце, а огромный золотой купол: огромную возвышающуюся сферу дворцовой крыши, поддерживаемую колоннами из белого мрамора, размером и толщиной с самые высокие деревья. Я изумлялся, как такой огромный дворец может плыть по капризному морю. Но по мере того, как мы быстро приближались, я видел, что эта восточная роскошь покоится на клочке земли; контуры стен дворца и многокомнатных залов обнимали крутой горбатый холм. Этот холм поднимался из моря, разделяя три обширных водных пути и три великих народа.

С моря и суши доносился какой-то звук. Сначала я подумал, что это, должно быть, плеск воды о скалистый берег, потому что тихий гром нарастал и стихал с размеренностью волн. Ближе к морскому грому звучали человеческие голоса, поющие странную, запыхавшуюся мелодию.

И вот я стою внутри огромного зала, сложенного из разноцветных камней, чей потолок огромен, как небесная чаша, – настолько, что солнце и звёзды сияют на её высоком небосводе. Свет лился вниз занавешенными лучами, и я двигался от тени могучей колонны к свету, ступая по камням, отполированным веками медленной, благоговейной ходьбы.

Когда я шёл вперёд, я услышал, как кто-то зовёт меня по имени. Я поднял взгляд на ослепительный свет и увидел лицо мужчины. Он смотрел на меня большими печальными глазами, полными бесконечной любви и скорби. «Эйдан», — мягко произнёс он, и моё сердце дрогнуло, ибо я знал, что это говорит сам Христос.

«Эйдан», — повторил он, и, о, моё сердце растаяло, услышав печаль в его голосе. «Эйдан, почему ты бежишь от меня?»

«Господи, — сказал я, — я служил Тебе всю свою жизнь».

«Прочь от меня, лживый слуга!» — сказал он, и голос его разнесся подобно раскату судьбы.

Я зажмурил глаза, а когда снова их открыл, снова наступила ночь, и я лежал на земле возле тлеющего костра.

Празднество, последовавшее за объявлением короля Харальда, продолжалось весь следующий день, не собираясь утихать. После неудачной попытки Хротгара убить меня никто даже бровью не повёл, наблюдая за моими приходами и уходами. Даже мой здоровенный мучитель, которого я видел несколько раз после боя, похоже, потерял ко мне интерес. Возможно, как и предположил Гуннар, он не помнил о той драке.

Гуннар, как и все остальные, был поглощен пиршеством и возлияниями и почти не нуждался в помощи своего раба, предоставляя мне свободу бродить где угодно. Поэтому я воспользовался свободой, чтобы удалиться в тихое место и помолиться. Найти такое место было непросто, но тенистая берёзовая беседка на берегу реки служила мне часовней среди зелени. Прохлада, покой, мягкая земля, покрытая густой травой… Я провёл там большую часть дня, вдали от шумного лагерного веселья.

Я пел псалмы и совершал luirch leire (крестное бдение) и, чувствуя раскаяние и сокрушение из-за своего упущения в ежедневном богослужении, читал Песнь Трех Отроков, чье испытание в огненной печи всегда пробуждало во мне новый энтузиазм к преданности.

Так я счастливо провёл день и, в награду за усердие, побаловал себя одним из лакомств Йивы; вкус во рту навеял мне приятные мысли о ней, которые я наслаждался не меньше, чем медовый кусочек. Возвращаясь из своей кельи в лесу, я случайно проходил мимо места, где стоял на якоре королевский корабль; какое-то движение на судне привлекло моё внимание, и я увидел, как из-под тента за мачтой вышли две женщины. Из шатра вышла третья фигура – сам король Харальд. Он сказал что-то женщинам, а затем сошел на берег по доскам; на этот раз не было домашних карла, которые могли бы поднять его наверх.

Он увидел, что я замешкался у корабля, и остановился. Когда он, казалось, собирался заговорить, я тоже остановился. Король замер на мгновение, глядя на меня, опустив лоб, с угрожающим взглядом. Он резко отвернулся, словно мой вид оскорбил его, и пошёл обратно в свой лагерь, по-видимому, глубоко задумавшись, размахивая правой рукой, словно оружием.

Вернувшись в лагерь, я обнаружил Гуннара, Толара, Рагнара и еще нескольких человек, сидевших вокруг пустой бочки с чашками в руках и пытавшихся решить, кто должен пойти и принести еще ола.

«Думаю, Ярн и Лейф должны пойти», — говорил Гуннар. «В прошлый раз мы с Толаром пошли».

Толар, глядя на свою пустую чашку, печально кивнул.

«Ты говоришь чистую правду, Гуннар. Но ты забываешь, что мы с Ярном уже дважды ходили туда», — ответил тот, кого звали Лейф. «Мне кажется, ты забываешь вот это».

Рагнар поднял кубок и осушил его. «Ну что ж, — сказал он, — похоже, мне пора идти». Он попытался встать.

«Нет, ярл», — сказал Лейф, протягивая руку, чтобы остановить своего господина, — «мы не можем этого допустить. Нам нужно идти».

«Тогда, надеюсь, ты скоро уйдешь», — ответил Рагнар. «Ибо боюсь, что стану слишком стар, чтобы поднять кубок».

Лейф тяжело вздохнул, словно взвалив на себя непосильную ношу. «Идём, Ярн», — сказал он, не вставая. «Удача нам не улыбнулась. Кажется, мы снова вытащили чёрный камень».

Я вошёл в лагерь, и все взгляды с надеждой обратились ко мне. «Аэддан принесёт ол!» — крикнул Гуннар. Указывая на пустую бочку, он сказал: «Ещё. Принесите ещё».

Я кивнул, наклонился к деревянной бадье и поднял её. «Но он не сможет нести её один», — заметил Гуннар. Он быстро окинул взглядом кольцо. «Толар должен пойти с ним».

Толар поднял голову, взглянул на Гуннара, пожал плечами, затем поставил чашку и встал.

«Пойдем, Толар, — сказал я. — Будем надеяться, что осталась капля-другая».

«Надо торопиться», — сказал Толар. Схватив бочку с элем, он взял её у меня и взвалил себе на плечо. «Сюда», — сказал он и быстро зашагал прочь.

Конечно, он никогда не говорил так много сразу и не двигался так быстро. Я пошёл рядом с ним, и мы поспешили к месту за пределами каменного круга, где были разложены костры для приготовления пищи короля. На вертелах висели новые свиньи, а над огнём медленно шипел бык. С корабля привезли штабель бочек; несколько из них были пробиты, и содержимое переливалось в большие чаны. Мы присоединились к остальным, ожидавшим там, и наблюдали, как золотисто-коричневая жидкость плещется в чанах, образуя прекрасную кремовую пену, вдыхая в ноздри слегка сладковатый дрожжевой аромат.

«Ах!» — сказал я Толару. — «Хотел бы я иметь озеро эля».

Он улыбнулся и посмотрел на меня понимающе.

«Если бы у меня было озеро пива», - сказал я, подняв руку в древнем бардовском жесте, - «я бы устроил великий пир с элем для Короля Королей и Владыки Владык; я бы хотел, чтобы Небесное Воинство пило со мной целую вечность!»

Толар улыбнулся, и я продолжил, читая Молитву Пивовара: «Я хотел бы, чтобы плоды Веры текли в моём доме, чтобы все могли их вкушать; я хотел бы, чтобы Святые Христовы были в моём зале; я хотел бы, чтобы кадки Долготерпения всегда были к их услугам. Я хотел бы, чтобы чаши Милосердия утолили их жажду; я хотел бы, чтобы кувшины Милосердия были предоставлены каждому члену этого ангельского сообщества. Я хотел бы, чтобы Любовь неиссякала среди них; я хотел бы, чтобы Святой Иисус восседал на троне Героя».

«Ах, Боже мой, я хотел бы устроить вечный пир для Верховного Царя Небесного, и чтобы Иисус всегда пил со мной».

Не знаю, что Толар понял из этой вспышки – наверное, я плохо выразился на своём языке, на котором всё ещё говорил так неуклюже, – но он выдержал с лёгкой улыбкой. Когда чаны наполнились, мы, расталкивая локтями, пробрались к краю и окунули бадью в пенную пучину. Вместе, крепко держась обеими руками за верёвочные ручки, мы понесли бадью обратно в лагерь, стараясь не пролить ни капли.

Остальные хвалили наше усердие и мастерство, столпившись вокруг с кубками в руках. «Бритый, — сказал Толар, имея в виду меня, — заколдовал этого старика руной, посвящённой его богу».

«Так ли это?» — подумал Рагнар.

«Я прочитал молитву, которую знают мои люди», — просто объяснил я.

«Ты уважаешь своего бога», — сказал Лейф, склонив голову набок.

«Он так и делает», — заверил его Гуннар, не без гордости заявив. «Аэддан не переставал молиться своему богу с тех пор, как пришёл к нам. Он даже молится за нашим ужином».

«В самом деле?» — с удивлением спросил Рагнар. «Скоп никогда так не делает. Мне сказали, он был из Бритых. Этого ли требует от тебя твой бог?»

«Это не требование бога», — ответил я. «Это…» — я замолчал, отчаянно пытаясь подобрать слова для описания преданности. «Это то, что мы делаем из благодарности за его заботу о нас».

«Твой бог даёт тебе еду и питьё?» — прокричал тот, кого звали Джарн. «Теперь я всё услышал!»

Разговор зашёл о том, стоит ли человеку тратить время на поклонение каким-либо богам и каким из них лучше всего поклоняться. Лейф настаивал, что не имеет значения, поклоняется ли человек всем им или ни одному. Спор занял довольно много времени: пивной чан обеспечивал необходимую влажность, когда горло охрипало от споров.

Наконец, Рагнар повернулся ко мне: «Британин, что ты скажешь? Должны ли люди повиноваться старым богам или отказаться от них?»

«Боги, о которых ты говоришь, — небрежно ответил я, — подобны мякине, которую бросают свиньям; это сухая трава, связанная и сожжённая для растопки. Они стоят меньше, чем дыхание, необходимое, чтобы произнести их имена».

Все уставились на меня. Но старик внушал мне чувство раскрепощённости и мудрости, поэтому я продолжал бушевать: «Солнце их дня закатилось и больше не взойдет».

«Ху! Ху!» — насмешливо воскликнул Джарн. «Слышите его! Теперь среди нас есть тул. Ху!»

«Тихо, Ярн», — прорычал Рагнар Желтоволосый. «Я хотел бы услышать его ответ, ибо этот вопрос мучил меня много лет». Когда молчание стало невыносимым, он повернулся ко мне. «Говори ещё. Я слушаю».

«Бог, которому я служу, — Всевышний», — сказал я им. Джарн фыркнул, услышав мою самонадеянность, но я проигнорировал его и продолжал, коверкая слова, но не сдаваясь. «Этот Бог — Творец всего сущего, правитель всех Небес и Земли, а также невидимых миров, как горних, так и низших. Ему поклоняются не через каменные статуи или деревянные идолы, а в сердцах и духах тех, кто смиряется перед ним. Он всегда стремится дружить и приветствовать людей, призывающих его имя».