Конечно, я уже видел подобную мощь раз или два. Несмотря на всё своё золото и серебро, этот варварский владыка напомнил мне епископа Тудуала из Тары, известного своим хладнокровием, уверенностью в себе и лёгкостью властвовать над людьми.

И Гуннар с Толаром, несмотря на все свои опасения, не остались в стороне от неотразимого обаяния короля. Я ждал, пока они выполнят свой долг почтения; они вернулись радостные и уверенные в себе. Когда я спросил, что король им повелел, чтобы добиться такой перемены, Гуннар воскликнул: «Разве я когда-нибудь говорил что-то плохое о короле? Тебе следует научиться быть более доверчивым, Аэддан».

Этот совет вызвал одобрение Толара.

Из всех ярлов и свободных людей, которых я наблюдал, только Рагнар оставался в стороне от победоносных методов короля. Возможно, он слишком хорошо разбирался в королевском искусстве, чтобы легко поддаться тем методам, которые сам время от времени применял. Возможно, ему, как лорду, было трудно позволить себе полную убеждённость. Многие соплеменники зависели от него и его суждений; что бы ни думали или ни делали другие, его собственные мысли и действия были ограничены его обязательствами. Таким образом, Рагнар Желтоволосый не мог полностью покориться кому-либо и при этом оставаться королём не только номинально.

Все гордецы одинаковы. Несомненно, он был возмущен тем, что Харальд выше его. Платить дань было само по себе невыносимо; он также не любил, когда его видели низко кланяющимся. Полагаю, то же самое было и с некоторыми другими лордами, но я не мог наблюдать за всеми. Тем не менее, казалось, что когда церемония приветствия завершилась, битва закончилась, и король занял поле битвы. Мне казалось, он посеял среди людей семена надежды и предвкушения, а затем отступил, чтобы дать этим семенам прорасти и укорениться.

Конечно, в тот вечер в лагере царило радостное ожидание; по всему лугу мужчины переглядывались у костра и строили планы совета: что принесёт завтрашний день? Что предложит король?

Хотя я не принимал участия в происходящем – ни одно из решений не могло как-то повлиять на меня – я всё равно ощущал напряжённое ожидание собрания. Спать удалось лишь поздней ночью.

Рано утром следующего дня один большой барабан созвал ярлов и свободных людей к тэнг-камню. Мы разговлялись, когда зазвонил барабан. Гуннар и Толар тут же встали. «Начинается», — сказал Гуннар, отбрасывая кость, которую грыз. — «Скорее! Мы сядем в передней шеренге».

К сожалению, все остальные думали так же; поэтому призыв стал скорее началом состязания, чем призывом, поскольку со всех разбросанных лагерей мужчины поспешили к месту встречи. Несколько женщин стояли и с тоской смотрели, хотя некоторые смело последовали за своими мужчинами к ближайшему допустимому периметру круга совета – границе, обозначенной кругом из небольших валунов.

Воодушевлённый примером женщин, я занял место у внешнего круга, а Гуннар и Толар протиснулись к центру. Лучшие места уже были заняты, поэтому я стоял в толпе, пытаясь разглядеть происходящее. Сначала, казалось, ничего не происходило, но затем я заметил старика, ковыляющего вокруг тэнг-камня, потрясая тыквой, наполненной галькой. Бормоча и бормоча, он странной, негнущейся походкой ходил вокруг вертикально стоящего камня.

«Скирнир», — произнёс кто-то неподалёку, и я догадался, что это его имя. Я решил, что это одно из тех любопытных созданий, которых называют скальдами — вероятно, он был советником и советником короля Харальда.

Старый Скирнир, одетый в короткий, рваный сиарк и штаны из выскобленной оленьей кожи, некоторое время продолжал бормотать заклинания, а затем отложил тыкву и, взяв деревянную чашу, выплеснул на стоячий камень жидкость – возможно, какое-то масло – из небольшого пучка истрёпанных берёзовых прутьев, которые он держал в правой руке. Каждый раз, окуная прутья в чашу, он произносил имя бога; и каждый раз, вытряхивая масло на камень, он чихал.

Обойдя вокруг большого камня несколько раз, он поставил чашу на землю и, окунув руки в масло, принялся оставлять на поверхности камня отпечатки ладоней, то похлопывая по камню ладонями, то обнимая его широкими руками. Пока он этим занимался, конунг Харальд вышел из своего места среди зрителей; он что-то держал под мышкой, но я не мог разглядеть, что это было.

Закончив помазывать камень, скальд повернулся к королю и указал на предмет, который нес. Это оказалась курица. Прежде чем я успел сообразить, почему ярл Харальд держит курицу, король поднял птицу, высоко подняв её, чтобы все могли видеть, затем передал её Скирниру, который тоже поднял птицу – один раз, два, три раза, высоко подняв её, – а затем поднёс её королю, который на мгновение взял её голову и клюв в рот. Странное зрелище: король стоит перед народом с головой живой курицы во рту.

Скальд громко вскрикнул и затрясся всем телом. Руки и плечи его дрожали, ноги тряслись, а тело дрожало. Внезапно он схватил курицу и поднял её высоко; он начал кружиться, не переставая дрожать. Он кружился и кружился, а потом резко дёрнул руку. Раздался треск, и голова курицы отвалилась у него в руке. Бедная птица побежала, подпрыгнула и захлопала крыльями; старый Скирнир зорким взглядом следил за её безголовыми прыжками на четвереньках, наблюдая за предсмертными муками жалкой птицы. Кровь брызнула на скальда и на камень.

Все затаили дыхание, подавшись вперёд в напряженном ожидании, пока цыплёнок постепенно затихал. Наконец, несчастная птица замерла, её перья тихонько трепетали, пока она умирала. Затем Скирнир вскочил и громким голосом объявил, что предзнаменование благоприятно, хотя его речь была такой неотёсанной, что я не мог разобрать всего. Люди, казалось, были довольны, подталкивая друг друга и торжественно кивая.

Да будет известно, что я не доверяю оракулам и предзнаменованиям; я также не верю в древних богов. Их сила, если таковая вообще есть, проистекает из воли тех, кто упорствует в таком ошибочном мышлении. Я не говорю, что древние боги – всего лишь демоны, хотя многие мудрецы уверяют меня в этом, – но они – пустые сосуды, неспособные выдержать бремя человеческой веры. В прежние времена люди цеплялись за тех богов, которых могли найти. Тогда всё было тьмой, и люди в невежестве искали хоть что-то, чтобы устоять против дикой ночи.

Но вот, свет пришёл; наконец-то наступил рассвет! Это благая весть. И больше недопустимо поклоняться тому, что пребывает во тьме. Такова моя вера. Если бы я не осуждал варваров за их ложную веру, возможно, мне было бы прощено то, что некоторые из моих более ревностных братьев непременно сочли бы моим греховным отсутствием благочестия и преданности. Несомненно, будь они на моём месте, они бы выжгли саму землю огнём своей преображающей праведности.

Но я слабый и грешный монах, признаюсь в этом открыто. Тем не менее, я решил сказать правду. Судите меня, как хотите.

После того, как предзнаменование было сочтено благоприятным, Скирнир объявил о начале тинга. Взяв свою тыкву, чашу и тушку курицы, скальд удалился, а Харальд предстал перед собранием, объявив, что рад тому, что так много людей откликнулись на его призыв.

«Мои родичи и братья, — воззвал он своим низким бычьим голосом, широко раскинув руки, словно обнимая собравшихся. — Мне очень радостно видеть вас стоящими передо мной, ибо мы поистине могучий народ. Я спрашиваю вас: кто способен противостоять датчанину, когда он разгневан? Наше мастерство грозно и грозно. Мощь нашего оружия внушает страх всему миру. Кто способен противостоять ему?»

Харальд взмахнул рукой, словно размахивая мечом, и воскликнул: «Кто способен устоять против датчанина, когда гнев Одина наполняет его жилы огнем?»

В ответ раздались приглушённые голоса, заверявшие, что никто не устоит против гнева датчан. Затем король произнёс длинную речь, в которой описал, как весь мир дрожит, когда киль драккара рассекает глубокие воды, и как весь мир съеживается в страхе, когда Морской Волк охотится по морским тропам. Эти чувства были выражены многочисленными ударами воображаемых мечей и бряцанием воображаемых копий о невидимые щиты.

Послышался одобрительный ропот; некоторые громко закричали, подбадривая короля. Большинство молчало, но все были сосредоточены, глаза и уши были настороже, с нетерпением ожидая, когда их великий ярл объявит, что побудило его созвать тэнг. Видя, что они на его стороне, Харальд перешёл к сути своих опасений.

Я слышал о воинах, которые могут перепрыгивать с одного коня на другого на полном скаку, не сбиваясь с шага. Этот подвиг Харальд и совершил. «Братья, — сказал он, — я знаю, что ежегодная дань тяжким бременем лежит на ваших плечах. Я знаю, как тяжело нести такое бремя».

Король произнес это с убедительным сочувствием, словно это был какой-то другой господин, возложивший на свой народ это тяжкое бремя. Затем он с выражением полной убеждённости заявил, что был бы поистине подлым королём, если бы стоял в стороне и ничего не делал, чтобы облегчить бремя закона с плеч своего народа.

Это вызвало небольшое волнение, поскольку народ пытался понять, что Харальд мог иметь в виду. «Поэтому, — сказал король, — я придумал способ, с помощью которого дань…» Слушатели короля выжидающе наклонились вперёд. «…с помощью которого дань может быть прощена».

Конечно, это вызвало такой переполох среди слушателей, что королю пришлось повторить свой поразительный указ не один, а трижды. «Вы меня услышали, эйя», — заверил он их, потрясая кулаками в воздухе. «Ваша дань будет прощена».

Харальд дал этой новости немного времени, чтобы дойти до задних рядов и передать её тем, кто стоял за каменным кругом. Он стоял прямо, уперев кулаки в бёдра, с широкой улыбкой, рыжие волосы блестели на солнце; он буквально излучал уверенность, струящуюся, словно жар от пламени.

Король продолжал рассказывать о том, как он задумал дело, которое принесёт богатство и богатство каждому свободному человеку в Данланде. Он раскинул руки и умолял их выслушать его. Крики почти заглушали его гулкий, как у быка, голос. Харальд умолял их выслушать; он молил о снисхождении и сказал, что решил отправиться в Миклагард, где серебра и золота не счесть, и где даже самый последний раб гораздо богаче самого богатого короля Скании.

Народ был поражен дерзостью короля: «Слышал? Миклагард!» — говорили они. Король едет в Миклагард. Подумать только!

«А теперь я спрашиваю вас, братья», – продолжал Харальд, и его голос, словно бык, перекрывал всеобщее возбуждение, вызванное его заявлением: «Правильно ли, что рабы юга обладают большим богатством, чем короли севера? Правильно ли, что мы, любимые дети Одина, должны надрываться на тяжёлом труде – пахать, жать, рубить дрова, носить воду, – в то время как смуглые рабы сидят без дела в тени плодовых деревьев?»

Он позволил вопросу повиснуть в воздухе, чтобы тот сделал свое дело.

«Нет!» — крикнул кто-то. Мне показалось, что это голос Хротгара. «Это неправильно!» — крикнул другой. И, похоже, все согласились, что такое положение дел недопустимо.

Харальд взмахнул руками, призывая к порядку. Он продолжил, рассуждая рассудительно и несколько неохотно, словно просто соглашаясь с господствующим мнением – мнением, которому он сам не очень-то стремился следовать. Он рассказал о том, как в глубине души поклялся облегчить бремя своего народа. Он сказал, что пойдёт в Миклагард, если они этого хотят, и вернёт богатства южных рабов. Он вернёт эти богатства и употребит их на улучшение жизни датчан. Он вернёт такие богатства, что им не придётся платить ему дань. Он вернёт богатства, чтобы удовлетворить даже самых жадных из них. Он сделает всё это и даже больше, если они этого хотят.

Он протянул руку к реке, где стоял на якоре его огромный новый корабль. Этот корабль, именно этот корабль, заявил он, был самым быстрым из всех, когда-либо построенных в Скании. Он отправится на этом самом корабле и поведёт войско к золотому городу. И он, Харальд Бычий Рёв, наполнит этот огромный быстроходный корабль такими сокровищами, что все остальные короли возненавидят его, увидев, какими богатствами будут пользоваться его ярлы и свободные люди.

Люди не могли спокойно принять такую невероятную удачу. Они обнимали друг друга и кричали и прыгали от радости, предвкушая, как такое богатство окажется так легко достижимо. Они восхваляли своего короля, его мудрость и дальновидность. Вот король, поистине знающий, что лучше для его народа.

«По этой причине», — сказал Харальд, когда вопли снова утихли, — «я прощу вам ежегодную дань, которую я должен платить вам как господину!»

И снова король был ошеломлен всеобщим одобрением и был вынужден ждать, пока он не стихнет, прежде чем продолжить путь.

«Я прощу ежегодную дань», — повторил он, медленно говоря. «Не на один год я прощу дань. Не на два! Не на три года — и даже не на четыре!» — воскликнул он. «Но на пять лет я прощу дань любому, кто вооружится и последует за мной в Миклагард».

О, он был хитрым господином. Не думаю, что кто-либо даже заметил, какую тонкую ловушку он им расставил в своих словах. Всё, что они услышали, – это то, что король прощает дань на пять лет. Они ещё не осознали, что для того, чтобы воспользоваться прощённой данью, им всем нужно было последовать за ним в Миклагард и помочь ему наполнить сундуки с сокровищами набегами и грабежами.

Харальд назвал их родичами, братьями. Он повелел им лететь на юг, где их ждали несметные богатства. Он говорил так, словно им оставалось лишь взять лопаты и зачерпнуть их с земли. Он снова раскинул руки. «Кто со мной?» — воскликнул король, и все закричали в знак одобрения, бросившись вперёд, сражаясь друг с другом за право первыми поддержать этот вдохновенный план.

Добившись своего, Харальд быстро объявил совет закрытым, чтобы, как я полагаю, не вызвать протеста и не испортить его впечатляющую победу. Впрочем, кто бы стал возражать? Даже Рагнар покинул совет, и его хмурое выражение протеста сменилось задумчивой, пусть и не благожелательной, улыбкой.