«Мой король поручил мне передать послание ярлам и свободным людям Скании, а не, — усмехнулся Хретель, — их жёнам и рабам. Я это сделал и теперь покину вас».

«Иди своим путём», — сказал ему Гуннар. «Я не буду тебе препятствовать. Я пойду к тому, в чём ты можешь быть уверен. Ибо я намерен раскрыть твоё преступление королю».

Хретель кивнул, негодуя. «Это твоё право».

Он повернулся на каблуках и пошёл со двора, через луг в лес. Гуннар проводил его взглядом, пока он не скрылся из виду, а затем повернулся ко мне. «Мы пойдём на совет, ты и я», — сказал мой хозяин, прижимая палец к моей груди. «Ты видел, что произошло. Расскажешь об этом королю».

Если полученное Гуннаром послание и встревожило его, он не подал виду – ни в ту ночь, ни в последующие дни. Жизнь в небольшом поместье продолжалась как прежде, но без Одда всем остальным досталось гораздо больше дел. Я взял на себя большую часть его работы, но не считал это трудностью, ведь теперь я мог чаще общаться с Хельмутом. Я полностью посвятил себя работе по хозяйству и не менее усердно занимался своей речью, практикуя грубый язык как с Хельмутом, так и самостоятельно. По мере того, как росла моя уверенность, я начал говорить точнее; я полагал, что если буду давать отчёт королю, то выиграю от большей беглости речи, и эта мысль вдохновляла меня. Хельмут помогал мне с речью; он задавал мне вопросы, словно король всех датчан, и я отвечал ему снова и снова, пока не смог ясно рассказать обо всём, что произошло в день убийства Одда.

Когда я не практиковал, я молился так, как мне казалось правильным, и мои мысли снова и снова обращались к моим братьям по паломничеству. Я часто ловил себя на мысли, где они, чем занимаются и что с ними случилось с тех пор, как я видел их в последний раз. Я молился за них каждый день, моля Михаила Воинствующего и его ангелов о защите на пути.

Лето шло, дни шли; приближалось время тэнга. Однажды свободный человек из соседнего поместья пришёл поговорить с Гуннаром. Его звали Толар, и он шёл на рынок; он остановился перекусить, но не остался на ночь. Не знаю, о чём они говорили, но Гуннар был очень задумчив, когда уходил.

С того дня Гуннар стал раздражительным и капризным. Он находил недостатки во всём; никто не мог ему угодить. Пару раз он даже накричал на Ульфа. Более того, однажды вечером, перед самым отъездом, он стал настолько неприятным, что я вышел из дома и сел на пенёк во дворе, чтобы спокойно поесть без его жалоб. Я наслаждался тёплым вечером и долгими северными сумерками, громко читая вечерню, когда вдруг почувствовал, что кто-то подкрался ко мне.

Я открыл глаза и поднял голову. Надо мной стояла Илва, сложив руки, как и мои, в молитвенной позе.

«Ты снова поешь своему богу, а?» — заметила она.

"Да."

«Возможно, этот ваш бог поможет нашему Гуннару».

Я не знал, что на это ответить, поэтому просто согласился. «Возможно».

«Что-то терзает Гуннара», — тихо заявила она. Она опустилась на колени в траву рядом с пнём. «Он беспокоится о тэнге. Боится, что ему там будет плохо».

Я повернулся и взглянул на её лицо в мягком сумеречном свете. Это было по-своему красивое лицо: тонкие черты и добродушие, с глубокими карими глазами и маленьким прямым носом. Её длинные косы были всё ещё аккуратно заплетены после целого дня работы. Она разгладила руками мантию. От её одежды веяло кухонным ароматом.

«Расскажи мне вот об этом», — предложил я.

«Это тэнг», — ответила она. «Это…» — она замялась, раздумывая, как лучше это описать, — «место, куда ярлы и свободные люди приходят поговорить».

«Совет», — я нарисовал в воздухе круг.

«Эй», — кивнула она радостно. «Это говорящее кольцо».

«Есть ли у Гуннара какая-то цель? Ах, нет, это не так», — я на мгновение задумался. «Разум! Есть ли у него основания бояться этого совета?»

Она покачала головой, разглядывая свои руки, лежащие на коленях. «Насколько я знаю, никого. Он всегда радушно встречал тэнга. Каждый день все пьют королевский ол и пьянеют. Думаю, им это доставляет удовольствие».

«Ильва», — сказала я, повинуясь внезапному вдохновению, — «ты сделаешь кое-что для меня?»

Она посмотрела на меня с подозрением. «Что ты хочешь, чтобы я сделала?»

«Не могли бы вы…» — я не знала слова, — «ах, не могли бы вы меня порезать?» Я похлопала себя по щетинистому лбу. «Здесь?»

Она рассмеялась: «Хочешь, чтобы я тебя побрила?»

«Эй. Я хочу, чтобы ты меня побрил. Если я предстану перед королём, я должен выглядеть как... э-э-»

«Обритый», — сказала она, употребляя варварское слово, обозначающее священника.

«Да, я хочу выглядеть как обритый. Ты сделаешь это?»

Ильва согласилась и принесла бритву Гуннара и миску с водой. Она уселась на пенёк, а я – на землю перед ней, и, по моему указанию, обновила мою тонзуру быстрыми взмахами своих ловких пальцев. Карин, обеспокоенная отсутствием Ильвы, вышла нас искать и, увидев, что мы делаем, поспешила обратно в дом и позвала Ульфа и Гуннара. Они нашли это зрелище невероятно забавным и долго смеялись надо мной.

Что ж, если вид пострижения монаха доставляет им удовольствие, пусть так и будет. Смех, я считал, — это наименьшее испытание, которое может вынести священник Святой Церкви. Во всяком случае, в нём не было злобы.

Толар приехал за день до нашего отъезда на королевский совет. Я вскоре узнал, что они с Гуннаром были хорошими друзьями. Они часто сопровождали друг друга на рынок, а в таких случаях, как этот, и на тэнг. На следующее утро Карин, Ульф и Ильва вышли во двор проводить нас.

Карин пожелала мужу всего наилучшего и дала ему вязанку еды, которую он положил в сумку на поясе. Илва также пожелала Гуннару удачи в пути. Затем, повернувшись ко мне, она сказала: «Я приготовила это, чтобы ты поел в дороге».

Она вложила мне в руки кожаный мешочек и, наклонившись ближе, быстро поцеловала меня в щеку. «Да пребудет с тобой твой Бог, Эддан. Счастливого пути и благополучного возвращения».

Затем, охваченная собственной смелостью, она пригнула голову и поспешила обратно в дом. Я, словно громом пораженный, смотрел, как она исчезает за дверью. Моя щека, казалось, горела там, где её губы коснулись меня. Я чувствовал, как краска заливает моё лицо.

Гуннар уже отвернулся, а Толар стоял и смотрел, улыбаясь моему смущению. «Сделал это для тебя», — сказал он, посмеиваясь про себя; проходя мимо, он похлопал меня по пакету.

Ульф и Гарм проводили нас до опушки леса, где Гуннар отпустил их, попрощавшись с нами. Затем мы повернули на тропу и двинулись дальше; Гарм, прижавшись носом к земле, побежал впереди, высматривая тропу и кружа в кустах по обе стороны. В полдень мы отдохнули и напились, и пока остальные дремали, я воспользовался случаем, чтобы осмотреть мешочек, который дала мне Ильва; внутри было пять твёрдых, плоских коричневых дисков. Они пахли грецким орехом и мёдом. Я отломил кусочек одного, попробовал и нашёл его сладким и вкусным. Тогда я съел половину диска и взял за правило съедать по половинке каждый день.

Так мы и продвигались: шли размеренным шагом, отдыхая всего два-три раза в день, рано останавливаясь и вставая на рассвете, чтобы двигаться дальше. Только к вечеру третьего дня я узнал о тревогах Гуннара. Мы остановились у ручья, чтобы разбить лагерь, и он сидел, опустив ноги в воду. Я снял обувь и сел немного поодаль от него. «Ах, как приятно после долгого дня пути», — сказал я ему. «У нас в Ирландии есть леса, но не такие».

«Думаю, это очень большой лес», — ответил он, оглядываясь вокруг, словно видя его впервые. «Но не такой большой, как некоторые».

Он опустил взгляд, и его лицо снова потемнело. Через мгновение он глубоко вздохнул. «Говорят, что Харальд снова увеличивает дань. Рагнар должен Харальду очень большую дань, и мы все должны помочь её выплатить. С каждым годом становится всё труднее». Он говорил скорее сам с собой, чем со мной, словно просто думал вслух. «Харальд очень жадный человек. Сколько бы мы ему ни дали, ему всё равно будет мало. Он всегда хочет ещё».

«Так поступают с королями», — заметил я.

«У тебя в Ирландии тоже есть жадные короли, эйя?» — Гуннар покачал головой. «Но, думаю, ни один не такой жадный, как Харальд Бычий Рёв. Именно из-за него мы идём в викингов. Когда урожай плохой, а зима суровая, нам приходится искать серебро в других местах».

Он помолчал, глядя на свои ноги в воде, словно они были причиной его бед. «Тяжело человеку с женой и сыном совершать такие набеги», — вздохнул он, и я почувствовал тяжесть его ноши. «Молодым людям это ни к чему, у них ничего нет. Набеги учат их многому полезному для мужчины. А если они раздобудут немного серебра, то смогут обзавестись женой и собственным поместьем».

"Я понимаю."

«Но сейчас всё не так просто, как в молодости моего деда», — признался Гуннар. «Тогда мы совершали набеги только во время войны. Или чтобы найти жён. Теперь же нам приходится совершать набеги, чтобы удовлетворить жажду серебра жадных ярлов. Это не очень-то хорошо».

«Эй, не очень хорошо», — посочувствовал я.

«Мне не хочется расставаться с Карин и Ульфом. У меня хорошие владения, земля хорошая. Но поблизости не так много людей, и если что-то случится, пока меня нет…» Он отпустил эту мысль. «Для молодых мужчин всё не так уж плохо; у них нет жён. Но кто станет женой Карин, если я не вернусь? Кто научит Ульфа охотиться?»

«Возможно, король Харальд не увеличит дань в этом году», — с надеждой предположил я.

«Нет», — пробормотал он, устремив на меня печальный взгляд. — «Я еще никогда не слыхал о таком ярле».

19

Пройдя четыре дня, более или менее в восточном направлении, мы подошли к большой реке, окруженной с обеих сторон широкими заливными лугами. В центре луга, на другом берегу реки, стоял огромный камень, отмечавший место для совета, место тэнгов. На широком плоском лугу и ниже, на пологих склонах речных берегов, располагалось несколько лагерей, большинство из которых представляли собой хижины, крытые камышом, хотя некоторые могли похвастаться и палатками из бычьих шкур.

Мы пересекли луг и двинулись вдоль берега реки к месту брода. «А, смотри, Толар», — сказал Гуннар, указывая на одну из палаток. «Вот палатка Рагнара».

Толар кивнул.

«Возможно, они смогут объяснить, почему нас вызвали именно так».

Мы перешли реку вброд, и Гуннара и Толара приветствовали люди из разных лагерей, которых они приветливо приветствовали, когда мы проходили мимо. Некоторые смотрели на меня с недоброжелательностью, но никто не останавливался и не окликал меня. Возможно, это потому, что мне было поручено крепко держать Гарма за ошейник, чтобы он не убежал на драку с одной из собак, охранявших лагеря. Как бы то ни было, я был рад, что никто не потребовал от меня объяснений, и мне оставалось лишь наблюдать.

Я полагал, что, живя среди варваров, я стал равнодушен к их привычкам и внешности. Я ошибался. Виды, представшие моему взору, пока мы пробирались через многочисленные стоянки, почти заставили меня разинуть рот от изумления. Я видел мужчин – и женщин тоже, ибо женщин было много, – одетых в шкуры диких животных, выглядевших ещё более дикими, чем любые из тех зверей, чьи шкуры они носили; были и другие, которые вообще ничего не носили, а их тела были раскрашены странными узорами синего и охристого цветов. Все они были крупными, ибо датчане – чрезвычайно крупный народ, и многие, хотя и взрослые, были светловолосыми, как девы; но, будь то светлые или тёмные, большинство носили свои локоны, заплетённые в длинные толстые жгуты, украшенные перьями, листьями, ракушками и деревянными украшениями.

Я мог лишь покачать головой в изумлении.

Некоторые недавно прибывшие варвары приветствовали своих сородичей криками и большим шумом; другие работали над строительством укрытий и мест для ночлега. Все говорили громко, с криками и ревом. О, они очень шумные; я едва мог думать.

От смешанных запахов еды, готовящейся на разных кострах, у меня перехватило дыхание, хотя дым щипал глаза. Мы проезжали мимо нескольких небольших лагерей и костров, и я с тоской смотрел на жарящееся мясо и кипящие котлы.

Шатер Рагнара Желтоволоса представлял собой белую пятнистую бычью шкуру, вокруг которой расположились десять или более мужчин, бездельничавших весь день в ожидании начала совета. При нашем приближении один из них поднял руку и запел, оповещая всех, кому было не всё равно, о прибытии Гуннара и Толара.

«Привет, Гуннар».

«Эй, Бьярни. Ты выигрываешь битву?»

«Думаю, мы держимся», — сказал мужчина, зевая. «Короля здесь нет. Он пьёт ол с королём Хеоротом и ярлами».

«Где мы можем разбить лагерь?»

«Мне сказали, что за палаткой есть хорошее место».

«Хорошо, мы возьмёмся», — сказал Гуннар, и Толар кивнул в знак согласия. «Но, пожалуйста, не беспокойтесь. Мы не будем мешать вам так необходимому отдыху».

«Пойдем выпьем с нами позже», — сказал Бьярни, закрывая глаза. Думаю, он снова уснул, не успели мы пройти и шести шагов.

Остаток дня мы втроём провели, разбивая лагерь: я собирал камни в реке, чтобы развести костер; Гуннар рубил дрова из огромного запаса распиленных брёвен, предоставленного королём Харальдом; Толар собирал камыш на берегу реки. Мы как раз собирались, когда Рагнар вернулся в свой шатер. Гуннар и Толар пошли приветствовать своего господина, оставив меня раскладывать вязанки камыша на земле, чтобы нам не пришлось спать на голой земле.

Думая, что нам скоро понадобится костер, я начал обдирать сухую кору для растопки. Я как раз собирался этим заняться, когда грубый голос привлёк моё внимание. Подняв голову, я огляделся. Надо мной возвышался огромный мужчина, глядя сверху вниз с высоты своего роста. Сердце у меня упало.

«Приветствую тебя, Хротгар», — сказал я, надеясь умилостивить человека, который пытался утопить меня в королевском чане с элем. Я отложил дрова и сел на корточки.

«Рабам здесь вход воспрещён», — сказал он и сделал ещё несколько замечаний, смысла которых я не понял. Его речь была невнятной из-за выпивки, и её было трудно разобрать.