ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Да пребудет с тобою Бог на каждом холме,
Да пребудет с тобой Иисус в каждом пути,
Да пребудет с тобой Дух на каждом ручье,
Мыс, хребет и поле;
Каждое море и земля, каждое болото и луг,
Каждый ложится, каждый встает,
В ложбине волны, на гребне вала,
Каждый шаг твоего пути.
1
Я видел Византию во сне и знал, что умру там. Этот огромный город казался мне живым: огромным золотым львом или змеей с гребнем, свернувшейся кольцами на скале, прекрасным и смертоносным. Дрожащими шагами я один пошёл к зверю, чтобы обнять его, страх превращал мои кости в воду. Я не слышал ни звука, кроме биения собственного сердца и медленного, шипящего дыхания существа. Когда я приблизился, полуприкрытый глаз открылся, и зверь проснулся. Ужасающая голова поднялась; пасть раскрылась. Звук, подобный вою ветра в зимнем небе, разорвал небеса и сотряс землю, и порыв зловонного дыхания поразил меня, иссушая самую плоть.
Я ковылял дальше, задыхаясь, судорожно хватая ртом воздух, не в силах сопротивляться; ибо меня влекла сила, превосходящая мои силы. Я с ужасом смотрел, как ревёт ужасный зверь. Голова взметнулась вверх и стремительно опустилась – словно молния, словно орёл, нырнувший на свою добычу. Я чувствовал, как на меня смыкаются ужасные челюсти, и я стоял, крича.
Затем я проснулся, но пробуждение моё не принесло ни радости, ни облегчения. Ибо я восстал не к жизни, а к ужасной неизбежности смерти. Мне суждено было умереть, и золотые башни Византии станут моей могилой.
И всё же, до сна – задолго до него – я видел перед собой совершенно иную перспективу. Такие богатые возможности выпадают не каждому, и я считал себя безмерно благословлённым своей удачей. Как же иначе? Это была честь, редкая для столь юного человека, и я хорошо это знал. Не то чтобы я мог легко забыть об этом, ведь мои братья-монахи напоминали мне об этом на каждом шагу, многие из которых смотрели на меня с плохо скрываемой завистью. Из молодых священников я считался самым способным и учёным, а значит, и наиболее вероятным претендентом на почёт, к которому мы все стремились.
Сон, однако, отравлял моё счастье; я знал, что моя жизнь закончится в мучениях и страхе. Сон показал мне это, и я не был настолько глуп, чтобы сомневаться. Я знал – с уверенностью, испытанной огнём, – что то, что я видел во сне, сбудется. Конечно, я один из тех несчастных душ, что видят будущее во сне, и мои сны никогда не ошибаются.
Весть о плане епископа дошла до нас сразу после Христовой мессы. «Будут выбраны одиннадцать монахов», — сообщил нам аббат Фраох тем вечером за столом. «Пять монахов из Хая и по три из Линдисфарна и Кенанна». Выбор, сказал он, должен быть сделан до Пасхи.
Затем наш добрый настоятель распростер руки, чтобы охватить всех собравшихся в трапезной. «Братья, Богу угодно почтить нас таким образом. Прежде всего, отбросим зависть и гордыню, и пусть каждый ищет наставления Святого Короля в грядущие дни».
Так мы и поступали, каждый по-своему. По правде говоря, я был не менее ревностным, чем самые ревностные из нас. Нужно было выбрать троих, и я хотел быть одним из них. Так, в тёмные зимние месяцы я старался сделать себя достойным перед Богом и моими братьями. Вставая первым и ложась последним, я работал с неустанным усердием, посвящая себя тем делам, которые попадались мне естественным образом, а затем, отступая от своего пути, брал на себя чужие обязанности.
Если кто-то молился, я молился вместе с ним. Если кто-то работал, я трудился вместе с ним. Будь то в поле, на кухне, в часовне или в скриптории, я был там, усердный и ревностный, делая всё возможное, чтобы облегчить бремя других и доказать свою принадлежность. Моё рвение не угасало. Моя преданность была непревзойденной.
Когда я не мог придумать себе никакого дела, я налагал на себя покаяние – настолько суровое, насколько мог, – чтобы наказать себя и изгнать демонов праздности и лености, гордыни, зависти, злобы и всех других, которые могли бы мне помешать. С искренним и сокрушённым сердцем я смирял свой своенравный дух.
И вот, однажды ночью…
Я стоял в быстром течении Черноводной, крепко сжимая дрожащими руками деревянную чашу. Туман клубился медленными водоворотами над поверхностью реки, мягкий, призрачный в бледном свете молодой луны. Когда моя плоть начала неметь, я окунул чашу в ледяную воду и вылил её себе на плечи и спину. Мои внутренние органы содрогнулись от соприкосновения холодной воды с обнажённой кожей. Я с трудом сдерживал лязг зубов, и челюсти ныли от напряжения. Я больше не чувствовал ни ног, ни ступней.
Лед образовался в тихих местах среди камней у берега реки и в моих мокрых волосах. Дыхание клубилось вокруг меня. Высоко в небе, словно пылающие точки серебристого света, сияли звёзды, твёрдые, как твёрдая, как железо, зимняя земля, и безмолвные, как ночь вокруг.
Снова и снова я обливал своё тело ледяной водой, подтверждая добродетель избранного мной покаяния. «Kyrie eleison…» — выдохнул я. «Господи, помилуй!»
Так я бодрствовал и бодрствовал бы, если бы меня не отвлекло появление двух братьев-монахов с факелами. Я услышал чьи-то шаги и, обернувшись, увидел, как они спускаются по крутому берегу реки, высоко подняв факелы.
«Эйдан! Эйдан!» — позвал один из них. Это были Туам, казначей, и юный Дда, помощник повара. Они остановились на берегу и на мгновение замерли, вглядываясь в бурлящую воду. «Мы искали тебя».
«Ты меня нашел», — ответил я сквозь зубы.
«Ты должен выйти оттуда», — сказал Туам.
«Когда я закончу».
«Аббат созвал всех». Казначей наклонился, поднял мой плащ и протянул его мне.
«Откуда вы знаете, что я здесь?» — спросил я, направляясь к берегу.
«Руад знал», — ответил Дда, протягивая мне руку, чтобы помочь подняться по скользкому берегу. «Он сказал нам, где тебя найти».
Я протянул им замёрзшие руки, и каждый взял меня за одну и вытащил из воды. Я потянулся за плащом, но пальцы онемели и так дрожали, что я не смог его схватить. Туам быстро накинул мне на плечи плащ. «Благодарю тебя, брат», — пробормотал я, кутаясь в плащ.
«Ты можешь идти?» — спросил Туам.
«Куда мы идем?» — подумал я, дрожа от холода.
«В пещеру», — ответил Дда с загадочным блеском в глазах. Я собрала оставшуюся одежду, прижала её к груди, и они пошли.
Я последовал за ним, но мои ступни онемели и дрожали так сильно, что я спотыкался и падал три раза, прежде чем Туам и Дда пришли мне на помощь; поддерживая меня, мы пошли по речной тропе.
Монахи Кенаннуса-на-Риг не всегда собирались в пещере. Вернее, только по самым важным случаям, да и то редко собираясь все вместе. Хотя мои спутники больше ничего не говорили, по их скрытности я понял, что должно произойти нечто необычное. В этом я не ошибся.
Как и сказал Туам, к тому времени, как мы добрались до святилища спеленок, всех уже созвали, и все были в сборе. Мы быстро вошли и заняли свои места среди остальных. Всё ещё дрожа, я накинул мантию и плащ, одевшись так быстро, как позволяли мои неловкие руки.
Заметив наше прибытие, аббат вышел вперёд и поднял руку в благословении. «Мы бодрствуем, мы постимся, мы учимся», — произнёс аббат Фраох, и его голос прозвучал хрипло в сводчатом зале пещеры. «И этой ночью мы молимся». Он замолчал, словно пастух, довольный сбором своей паствы. «Братья, мы молим Бога о Его водительстве и благословении в нашем выборе, ибо этой ночью будет избрана Селе Де». Он замолчал, словно в последний раз оглядывая нас. «Да будет в нас разум Божий, и да явится среди нас мудрость Божья. Аминь!»
Все собравшиеся ответили: «Аминь! Да будет так!»
«И вот, наконец, оно пришло», – подумал я, и сердце моё забилось. Ожидание окончено; сегодня вечером будет принято решение.
«Братья, на молитву!» С этими словами аббат Фраох опустился на пол и простерся ниц перед небольшим каменным алтарем.
Больше ничего не было сказано; больше не было нужды говорить. Действительно, мы давно высосали весь смысл из слов бесконечными спорами и обсуждениями. Так, наблюдая, постясь и изучая в течение мрачных месяцев, мы теперь искали благословения небесного престола. Мы легли на голый каменный пол пещеры и предались молитве. Воздух в пещере был насыщен теплом множества тел и густым дымом и ароматом свечей. Я стоял на коленях, согнувшись пополам, вытянув руки и касаясь головой каменного пола, слушая, как шёпот заклинаний наполнял пещеру знакомым гулом.
Постепенно гул стих, и через некоторое время наступила глубокая и спокойная тишина, когда могильный холм вернулся в пещеру. Если не считать тихого мерцания пламени свечей и медленного, размеренного дыхания монахов, не было слышно ни звука. Мы могли бы быть последними людьми на земле; мы могли бы быть мертвецами другой эпохи, ожидающими возвращения к жизни.
Я молился так горячо, как никогда в жизни. Я искал мудрости и руководства, и мои поиски были искренними, клянусь! Я молился:
Король Тайн, который был и есть,
До стихий, до веков,
Вечный король, прекрасный видом,
царствующий вечно, даруй мне три вещи:
Стремление различить Твою волю,
Мудрость, чтобы понять это,
Мужество следовать туда, куда оно ведет.
Я молился об этом, и каждое слово было искренним. Затем я помолился, чтобы искомая честь была дарована мне. И всё же я был изумлён, когда после долгого перерыва услышал шаги рядом со мной, почувствовал прикосновение к плечу и услышал, как настоятель зовёт меня по имени, говоря: «Встань, Айдан, и встань».
Я медленно поднял голову. Свечи догорели; ночь была уже на исходе. Аббат Фраох посмотрел на меня сверху вниз, серьёзно кивнул, и я встал. Он прошёл дальше, двигаясь среди распростертых тел. Я наблюдал, как он шагал туда-сюда. Через некоторое время он остановился перед Брокмалем, коснулся его и попросил встать. Брокмал поднялся и огляделся; увидев меня, он склонил голову, словно одобряя. Аббат продолжал идти, медленно, почти бесцельно шагая, среди молящихся монахов, пока не подошёл к брату Либиру. Он опустился на колени, коснулся Либира и велел ему встать.
И вот мы втроём, молча наблюдая друг за другом – Брокмал и Либир с благодарностью и удовольствием, а я – с изумлением. Я был избран! То, чего я искал больше всего, было даровано мне; я едва мог поверить своей удаче. Я стоял, дрожа от торжества и восторга.
«Встаньте, братья, — прохрипел Фраох, — взгляните на избранников Божьих». Затем он позвал нас по именам: «Брокмал… Либир… и Айдан, выходите». Он позвал нас, и мы заняли свои места рядом с ним. Остальные монахи смотрели. «Братья, эти трое совершат паломничество от нашего имени. Да будет превознесён Верховный Царь Небесный!»
Шестьдесят пар глаз моргнули на нас со смешанным чувством удивления и, у некоторых, разочарования. Я почти слышал, о чём они думали. Брокмал – да, конечно; он был мастером всех наук и книжных ремесел. Либир – да, тысячу раз да! Известный своей мудростью и тихим рвением, терпение и благочестие Либира уже были легендой по всей Ирландии. Но Эйдан мак Кайннех? Должно быть, это ошибка – недоверие на их лицах было легко прочесть. Не один монах задавался вопросом, почему его обошли стороной ради меня.
Но аббат Фраох, похоже, был более чем доволен выбором. «А теперь возблагодарим Бога и всех святых за это весьма удовлетворительное завершение наших долгих размышлений».
Он провёл нас простой благодарственной молитвой, а затем отпустил нас на наши обязанности. Мы вышли из пещеры, низко пригнувшись, выползая из узкого прохода, и вышли на рассвет свежего, продуваемого ветром дня. В бледном розово-красном свете мне показалось, что мы – возрождённые трупы. Проведя вечность под землёй, мы пробудились, восстали и покинули могилу, чтобы снова ходить по миру. Мне этот мир казался сильно изменившимся – новым и полным обещаний: Византия ждала меня, и я был среди избранных, чтобы отправиться в это путешествие. Они называют это Белым Мученичеством, и это так.
2
Мы шли вдоль Черноводной и пели гимн новому дню, достигнув ворот аббатства как раз в тот момент, когда восходящее солнце коснулось колокольни. После заутрени мы собрались в зале, чтобы разговеться. Я сидел за длинным столом, прекрасно осознавая своё новое положение. Брат Энан, читавший Псалмы за утренней трапезой, не мог сдержать восторга от того, что наша община, как он выразился, «пошлёт наших самых почитаемых членов помочь нести великую книгу через моря к Святому Императору». Энан попросил вознести особую благодарственную молитву за трёх избранных, и аббат удовлетворил его просьбу. Затем, в состоянии безудержного ликования, он прочитал Магнификат.
Вслушиваясь в ритм этих знакомых слов, я подумал: Да! Вот каково это! Вот каково это – быть избранным, призванным Богом к великому делу: Душа моя восхваляет Господа, и дух мой возрадовался о Боге, Спасителе моём, ибо призрел Он на смирение рабы Своей. Да!
Это была, как утверждал аббат Фраох, и все остальные с этим согласились, великая честь для всех нас. Поистине, это была честь, к которой я стремился так же горячо, как и все остальные. Теперь она была моей, и я с трудом верил своей удаче. Слушая, как Энан возносит хвалу Богу за это возвышенное благословение, моё сердце воспарило. Я был смирён, обрадован и горд – всё это одновременно – и от этого у меня закружилась голова; я чувствовал, что вот-вот расплачусь во весь голос, иначе лопну.
Однажды во время еды я поднёс миску к губам и случайно взглянул на длинный трапезный стол, где многие братья наблюдали за мной. Мысль о том, что они найдут во мне что-то достойное внимания, пробудила во мне прилив стыдливой гордости. Поэтому я съел похлебку и ячменный хлеб, стараясь, ради благожелательных братьев, не показывать слишком большого восторга, чтобы не показаться им высокомерным и тем самым не оскорбить их.
Когда трапеза закончилась, аббат Фраох жестом подозвал меня. Я наклонился ближе, чтобы лучше расслышать. «Полагаю, тебе предстоит многое обдумать, Эйдан», — прошептал он. Потеряв голос от клинка Морского Волка много лет назад, наш аббат говорил лишь сухим шёпотом и хриплым карканьем.