Я ел, как уже сказал, с семьёй. К его чести, Гуннар никогда не скупился на еду и не давал мне худшего: я ел то же, что и мой хозяин, и такими же порциями. И мне даже сейчас стыдно признаться, что я греховно баловал себя, совершенно не считаясь с правилом умеренности. Как часто я просил добавки!

Я до сих пор помню широкое, доброе лицо Карин, сияющее от удовольствия – и тепла очага, – когда она раскладывала еду на стол, руки её были красны от работы, но косы были аккуратно заплетены, а одежда – безупречно чиста, как её кухня. Она была скрупулезной, трудолюбивой женщиной и больше всего на свете любила, когда плоды её труда вызывали восхищение и преображали. Конечно, это не составляло труда для любого счастливчика, которому посчастливилось найти место за её столом; её блюда, несмотря на свою простоту, всегда были превосходны.

Однако были двое, кому в этом отношении повезло меньше, хотя в других отношениях, пожалуй, им повезло гораздо больше, чем мне. Это были Одд, рабочий, и Хельмут, свинопас. Оба были саксами и оба рабами. Одд был крупным, терпеливым, неутомимым и почти немым. Хельмут, человек зрелых лет, был воспитанным и уравновешенным человеком, который, несмотря на всю свою внешность, к счастью, обладал некоторыми познаниями, как я вскоре обнаружил.

Из-за свиной вони, пропитавшей его одежду и самого беднягу Хельмута никогда не пускали в дом. В дождь или снег он спал в сарае, но в тёплые дни Хельмут спал на улице, под крышей бескрайних звёздных полей. Даже если бы ему этого не хотелось, он бы всё равно это делал, чтобы защитить своих драгоценных свиней от волков. Одд, когда не работал, всегда оставался с Хельмутом.

То, что мне приходилось обедать вместе с семьёй, в то время как мои собратья-рабы ели одни на улице или вместе в амбаре, вызывало у меня лёгкую тревогу. Но поскольку никто, похоже, не считал это обременительным, а Одд и Хельмут, по-видимому, были довольны, я вскоре смирился с таким положением дел.

Позавтракав в первый день, Гуннар в сопровождении молодого Ульфа и двух гончих отправился осмотреть свои владения. В целом, это было прекрасное владение, всё было благоустроено и аккуратно устроено; он справедливо гордился своими достижениями в суровых северных краях. Маленький Ульф, в свою очередь, гордился своим отцом; я заметил, что он не отходил от него ни на шаг весь день.

Мы гуляли по полям вместе, Гуннар и Ульф болтали без умолку, а я отставал, так как мой хозяин время от времени останавливался, чтобы осмотреть какой-нибудь участок своего владения: вспаханное поле, новорождённого телёнка, железную окантовку двери, уровень зерна в амбаре, пруд с рыбой, кусок недавно сплетённого плетня – всё, что попадалось под руку. Даже слепой мог бы заметить, как этот суровый, мускулистый датчанин любил свою землю, вникая во все тонкости её обработки.

Весь первый день мы пересекали границы владений Гуннара – одинокой островной крепости, как мне показалось, расположенной в вечнозелёном море, отрезанной от остального мира. С каждым днём я всё больше отдалялся от мира, который знал. Наше же маленькое аббатство, напротив, было оживлённым портом на популярном пути, где торговля велась не серебром, а словами.

Гуннар спас меня от верной смерти, этого я не отрицаю. Но цена моего спасения была поистине высока. Я чувствовал себя потерянным и очень, очень одиноким. Поэтому я начал молиться каждый день и читать псалмы, когда у меня была возможность. Однажды вечером, за столом, я молился вслух за едой, в то время как мой хозяин и его семья смотрели на меня с изумлением. Они были настолько ошеломлены этим странным поведением, что не догадались меня остановить. Со временем они стали ожидать этого и ждали, когда я прочту молитву перед едой. Полагаю, этот ритуал им понравился. Понятия не имею, что они об этом подумали.

Однако в тот первый вечер, когда я подняла голову от молитвы, я увидела, что Гуннар пристально смотрит на меня. Карин стояла у его плеча, тоже пристально глядя на меня, и настойчиво подталкивала мужа. Он сказал ей несколько слов, и она сдалась.

На следующее утро мой хозяин отвел меня в Хельмут и, используя сложную серию жестов, указал, что мне следует снова помолиться, как и накануне вечером.

Я так и сделал.

Это произвело на свинопаса необыкновенное впечатление. Он бросил палку, опустился на колени и закричал, сжав руки; губы его дрожали от благодарности, а крупные слёзы наполнили его глаза и покатились по щекам. Затем он вскочил, схватил меня за руки и закричал: «Аллилуйя! Аллилуйя!»

Гуннар наблюдал за этим с озадаченным выражением лица. Хельмут через мгновение затих и начал бормотать что-то себе под нос. Гуннар сказал ему несколько слов, после чего свинопас схватил руку своего хозяина, поцеловал её и восторженно заплакал. Озадаченный датчанин коротко кивнул своему рабу, затем повернулся и ушёл, оставив нас вместе со свиньями.

«Мастер Гуннар говорит, что я должен быть…» Хельмут замолчал, подбирая в своей запылившейся памяти подходящее слово. «Эй! Я должен быть учеником… нет, не учеником… сколером, нет… учителем! Аллилуйя!» Он лучезарно сиял, и у меня возникло неприятное чувство, будто я вижу ревностного брата Диармота в другом обличье.

«Я буду твоим учителем, — продолжал Хельмут. — Ты будешь моим учеником». Он внимательно следил за моей реакцией.

«Прости, друг, я не хотел тебя обидеть, — ответил я, — но как же так получается, что каждый скальд и свинопас знает и хорошо говорит по-латыни?» Затем я рассказал ему о Скопе.

«Скоп!» — воскликнул он. «Это Скоп меня научил. Отличный человек, Скоп. Меня послали к нему мальчиком, чтобы я сидел у его ног и познавал чудеса мира! Я был одним из его лучших учеников!»

«Тогда он еще был священником».

«Он был священником, да, — подтвердил Хельмут, — и звали его Кеавлин, святейший и праведнейший человек — саксенец, как и я. Он научил меня любви к Иисусу, почитанию святых и многому другому. Я сам думал стать священником, — он замолчал, печально покачав головой, — но этому не суждено было сбыться». Он посмотрел на меня. «Хотя я давно не слушал мессу, я всё ещё верю. И я часто обращаюсь к Всевышнему — прошу Его прислать мне кого-нибудь для разговора. Кажется, Он прислал тебя».

Мы общались как могли: несмотря на мои слова, латынь Хельмута была не очень хороша, и в ней было много непонятных слов из разных языков. Тем не менее, в последующие дни мы стали лучше понимать друг друга, и я собрал воедино историю о том, как он стал служить Гуннару. С многочисленными колебаниями и недопониманием с обеих сторон Хельмут в конце концов рассказал о войне, в которой старый Аке Сдержанный и его воинственный сын Свейн погибли, а Рапп Молотобоец восседал на троне. «Рапп не верил ни во что, кроме боевого молота в своей руке», — с горечью заметил Хельмут. «Рапп обращал в рабство всю нежить. Нет, ах… он обращал в рабство тех, кто ещё жил…»

«Выжившие».

«Эй, выжившие! Некоторых он продал, некоторых оставил себе. Он посчитал Саексенсов полезными, поэтому оставил нас с Кеавлином; он подумал, что мы могли бы стать хорошими заложниками, если бы Саексенсы напали на него. Мы служили в его доме, пока он не умер».

«Что случилось потом?»

«У него было дважды мальчики-»

«Два сына. У него было два сына».

«Привет. Торкель, старший, и Рагнар, младший. После того, как Рапп умер, подавившись мозговой костью в своей питейной зале, Торкель занял трон. Он был неплохим ярлом, но и не был христианином».

«Что с ним случилось?»

«Он ушёл в викингов, — с тоской сказал Хельмут, — и не вернулся. Они ждали два года, а затем сделали Рагнара королём».

"Король?"

«Эй. С тех пор Жёлтые Волосы — кунг». Свинопас пожал плечами. «Люди любят его, потому что он щедрее, чем когда-либо были его отец и брат. Всё, что у него есть, он раздаёт с полным сожалением — без всякого сожаления, я имею в виду».

«Включая его рабов».

Хельмут вздохнул. «Включая своих рабов, эйя. Он отдал меня отцу Гуннара, Грониг, который сделал меня своим свинопасом — хотя я умею читать и писать, заметьте, — и с тех пор я здесь. Я не жалуюсь; со мной хорошо обращаются».

«Вы никогда не пытались сбежать?»

Хельмут развел руками и широко раскрыл глаза. «Куда же мне идти? В лесу волки, да и повсюду дикари». Он улыбнулся с лёгкой печалью. «Моё место здесь; мне нужно присматривать за свиньями». Он огляделся и быстро пересчитал их, чтобы убедиться, что все ещё видны.

«А что насчет Одда?» — спросил я.

«Гуннар купил его для работы на ферме», — сказал Хельмут и объяснил, как удар по голове при поимке лишил Одда способности говорить, кроме самых простых слов. «Он, может, и тугодум, но Одд — трудолюбивый и очень сильный». Он помолчал, а затем добавил: «Я бы знал, Эддан…»

«Эйдан», — поправил я.

«Я хотел бы знать, как ты здесь оказался. Гуннар тебя завоевал или купил в Ютландии на невольничьем рынке?»

«Он схватил меня», — ответил я и рассказал ему о ночном налёте на деревню, тщательно избегая упоминания о паломничестве или сокровище. «Затем, когда мы добрались до поселения, он дал Желтоволосому три золотых от меня».

«Гуннар — хороший хозяин, эйя», — сказал мне Хельмут. «Он редко меня бьёт, даже когда пьян. А Карин — женщина, достойная похвалы на любом языке; она хозяйка на кухне и всего, что проходит под её…» — он помедлил. «Зрение?»

«Взгляни», — мягко предложил я. «На всё, что проходит под её взглядом».

«Привет. Они хорошие люди», — сказал он и задумчиво добавил: «Гуннар говорит, что отрежет нам обоим языки, если я не научу тебя говорить как датчанин до следующего полнолуния».

Имея перед собой столь заманчивый стимул, мы в то же утро приступили к моему формальному обучению. Хельмут, неуверенный и косноязычный, становился всё увереннее по мере того, как к нему возвращались воспоминания о его детских занятиях под опекой Кевлина. После неуверенного начала мы вскоре разработали систему обучения: я указывал на предмет, произнося латинское слово, тем самым помогая Хельмуту вспомнить полученные знания, а он отвечал соответствующим словом на северном языке. Затем я повторял это слово вслух много раз, чтобы запечатлеть его в памяти.

После многих дней такой дисциплины я обрёл приблизительное чувство языка – если это вообще было чувство – и мог назвать многие окружающие меня предметы. Хельмут постепенно вводил слова, подразумевающие действие: рубить, копать, сажать, разводить костёр и так далее. Я нашёл в нём старательного учителя и лёгкого в общении собеседника, добродушного, терпеливого, готового помочь. Более того, мне больше не казалось, что от него пахнет свиным навозом.

Одд, закончив свой рабочий день, сидел и смотрел на нас в полном изумлении. Что он об этом думал, я так и не узнал, потому что за всё время, что я его знал, я слышал от него лишь ворчание.

В эти дни Гуннар почти ничего от меня не требовал. Я рубил дрова для дровяной кладовой, кормил кур, носил воду из колодца, помогал Одду кормить коров и чинить плетни, когда скот их сбивал; помогал Хельмуту со свиньями, убирал золу из очагов, менял солому в амбаре, разбрасывал навоз по полям, выкапывал пни; помогал Ильве ощипывать гусей и выдергивать сорняки… Короче говоря, я выполнял любую работу, которую требовалось выполнить, но моя работа была не более тяжёлой и обременительной, чем любая из тех, что я знал в аббатстве. Более того, мой хозяин часто предпочитал более тяжёлые работы для Одда и себя. И, в любом случае, никто не работал усерднее Карин. Таким образом, я пришёл к выводу, что Гуннару не нужен ещё один раб. Каковы бы ни были причины, по которым он купил меня у Рагнара, работа в их число не входила.

Я продолжал обедать дома и начал чувствовать себя таким же членом семьи, как Ильва или Ульф. Конечно, со мной обращались не хуже, чем с ними обоими. А когда я научился связывать слова, составляя грубые и часто забавные предложения, мой хозяин хвалил меня и выражал удовлетворение моими успехами – настолько, что день экзамена наступил вскоре после моего первого невнятного разговора с ним.

Надеясь успокоиться, я решил спросить, что произошло в ночь налёта. «Вы знаете, что стало с моими братьями?» — спросил я, с трудом подбирая слова.

«Той ночью было очень темно», — кротко заметил Гуннар.

«Их убили?»

«Возможно, — допустил он, — несколько человек были убиты. Я не знаю, сколько». Затем он объяснил, что из-за неразберихи, возникшей после внезапного прибытия лорда и его людей, он ни в чём не мог быть уверен. «Ярл появился, и мы убежали, взяв только то, что смогли унести. Мы оставили много сокровищ», — печально заключил он. «Но я не знаю, как там ваши друзья».

На следующее утро Гуннар разбудил меня в сарае и сказал, что они с Хельмутом везут свиней в Скансуна. «Там рынок», — сказал он. «Это один день пути. Мы переночуем и вернёмся домой. Понятно?»

«Привет», — ответил я. «Мне пойти с тобой?» — спросил я, надеясь ещё раз увидеть что-то новое.

«Нет», — он торжественно покачал головой. «Ты останешься с Карин и Ильвой. Ульф пойдёт со мной, и Хельмут тоже. Одд останется с тобой. Эй?»

"Я понимаю."

«Гарма я возьму с собой; Сурта оставлю здесь стеречь скот».

Вскоре мы стояли во дворе, прощаясь с путниками. Гуннар что-то сказал жене, поручив ей, кажется, заботу о ферме, затем подозвал чёрного пса Гарма и, не оглядываясь, вышел из двора. Ульф пошёл за ним, а Хельмут со свиньями встретил их в конце двора. Мы проводили их взглядом, пока они не скрылись из виду, а затем вернулись к своим делам.

День был хороший и ясный, воздух тёплый и полный насекомых – лето вступало в свои права. Мы с Оддом провели утро, работая на поле репы, а после обеда мы с Илвой наполнили небольшой котёл вчерашним молоком, которое ещё не дошли до кипятка, развели небольшой костёр во дворе и начали варить сыр. Когда молоко начало медленно кипеть, мы оставили котёл Карин, а я вернулся в поле.

Первое, что пришло мне в голову, – это то, что ситуация не совсем та, что я предполагал, когда на закате я случайно поднял глаза от прополки репы и увидел Гуннара и Ульфа, шагающих по лугу, а Хельмут со своими свиньями плелся немного позади. Решив, что с ними случилось что-то ужасное, я бросил мотыгу и побежал им навстречу.