Гуннар стоял, вытирая кровь с глаз и рта, пока толпа выкрикивала его имя. Он обвёл взглядом ринг и торжествующе поднял руку. Внезапно толпа хлынула вперёд, схватила Гуннара, подняла его и понесла в зал, чтобы отпраздновать его победу.

Я смотрел им вслед, но не сделал ни шагу. Светило солнце, день был ясный, и мне не хотелось возвращаться в этот тёмный, вонючий зал.

«Они ссорились из-за тебя, ирландец».

Я обернулся. «Скоп!» Его вид удивил и встревожил меня. Он стоял с красными глазами, измождённый; пот ручьями стекал по его шее. «Зачем им драться из-за меня?» — спросил я. «Что я сделал?»

«Ты отпил из чана ярла Рагнара, а потом предложил кубок Хротгару». Он покачал головой с притворным неодобрением. «Это было очень невежливо».

Он повернулся и зашаркал прочь. Я позвал его. «Останься. Пожалуйста, Скоп. Я искал тебя. Я думал, ты снова запоёшь».

Облезлый скальд медленно повернул голову, лукаво подмигнул мне и улыбнулся. «Я мечу бисер этим свиньям с величайшей неохотой, — ответил он. — Я пою, когда мне удобно».

«Разве это не огорчает Рагнара, твоего господина и повелителя?»

Скоп нахмурился и выпятил подбородок. «Ярл Рагнар — мой господин, но он мне не хозяин. Я пою, когда хочу».

«Но разве ты не раб?»

«Когда-то я был свободным. Теперь нет. Прошло двадцать лет, но теперь я свободный человек».

«Прости меня, брат, но если ты свободен, почему ты остаёшься? Почему бы тебе не вернуться к своему народу?»

Низкий бард пожал плечами и откинул свои лохмотья. «Это мой дом. Это мой народ».

«В это я с трудом верю», — сказал я ему.

«Поверь, мальчик, это правда», — выплюнул он, внезапно вспыхнув. «Бог бросил меня здесь и оставил умирать. Но я не умер. Я жил, и пока я жив, я сам себе хозяин и никому не служу, кроме себя самого».

«Тогда скажите мне, если вас ничто не останавливает, откуда вы знаете латынь?»

Скоп повернулся и заковылял прочь. Я пошёл с ним на шаг позади. «Пожалуйста», — настаивал я, — «я хотел бы узнать, как вы можете говорить на языке священника».

Я думал, он не ответит, потому что хромал, не обращая на меня внимания. Но, сделав шагов двенадцать, он резко остановился и обернулся. «Как ты думаешь, откуда он у меня?» — спросил он. «Ты думаешь, я нашёл его на дне своей чаши для мёда? Или, может быть, ты вообразил, что я пошёл викингом с Морскими Волками и украл его у какого-нибудь бедного беззащитного жреца?»

«Я ничего дурного не думал, брат, — успокоил я его. — Просто это кажется мне настоящей загадкой, вот и всё».

«Тайна?» — подумал он, потирая грязной рукой почерневшую шею. «Ты говоришь мне о тайнах, ирландец?» Он сердито посмотрел на меня. «А, может быть, ты и сам считаешь свою речь загадочной».

«Ничего не может быть хуже», — ответил я. «Я священник. Меня учили в аббатстве».

«Ну, я тоже таким образом выучил свой язык».

«Правда?» — я не смог скрыть удивления в голосе.

«Почему изумлён?» — с вызовом возразил он. «Разве это так уж странно? Неужели вы считаете это чем-то, выходящим за рамки вашей ограниченной способности верить?»

«Я считаю это крайне маловероятным», — признался я.

«Тогда скажи мне», — бросил он вызов, — «что менее вероятно: что ты станешь рабом датчан, или что я буду отправлен к ним священником?»

Сказав это, он собрал свои лохмотья и потопал прочь, и лохмотья развевались, словно спутанные перья большой, неуклюжей птицы.

Больше я его не видел, потому что после еды, питья и развлечений — метания молотов, топоров и, упаси бог! даже свиней, которых они ловили и подбрасывали в воздух под громкие возгласы товарищей — Гуннар попрощался со своим господином, попрощался со всеми своими родственниками, собрал оружие и добычу в кожаную сумку и покинул поселение, взяв меня с собой, привязанного к нему длинной веревкой вокруг талии.

Мы шли через густой лес весь день, двигаясь чрезвычайно медленно, потому что у Гуннара болела голова, и он часто останавливался, чтобы прилечь. Во время одного из таких привалов я приготовил еду из кусков хлеба и мяса, которые были у него в сумке. Мой хозяин не мог переварить никакой пищи, но не возражал, когда я ел. Так я прервал свой долгий пост чёрствым хлебом и прогорклым мясом — скудная пища, но тем не менее желанная. После еды я развязался и поискал среди лесных растений и нашёл немного ffa'r gos, которые я измельчил и смешал с чистой проточной водой из ближайшего ручья. Процедив кашицу, я дал её выпить Гуннару, что он и сделал, но не раньше, чем я выпил немного сначала. Он снова уснул и, проснувшись, казался в гораздо лучшем расположении духа.

Ночью мы разбили лагерь на тропе; Гуннар развёл костёр, и мы спали по обе стороны от него, а на рассвете, когда нас разбудили птицы, двинулись дальше. Когда хлеб и мясо закончились, нам нечего было есть, но мы часто останавливались, чтобы попить из пресных ручьёв, которыми изобиловали эти края. Я искал ягоды и нашёл несколько, но они были незрелыми.

Мы шли днём: Гуннар шагал впереди с сумкой на плече, а я плелся следом. Хотя сумка была тяжёлой, Гуннар не позволял мне её трогать, предпочитая нести её сам. Должно быть, мы представляли собой необычное зрелище, подумал я: хозяин тяжко тащит свою ношу, а раб бредет следом с пустыми руками. Но он не хотел иного.

Поскольку мой господин не соизволил заговорить со мной – хотя я бы его и не понял, – у меня было достаточно времени для размышлений. Больше всего я думал о своих братьях-монахах, гадая, выжили ли они, и если да, то что с ними стало. Вернутся ли они в аббатство? Продолжат ли путь в Константинополь? Поскольку благословенная книга не нашлась среди награбленного, я предположил, что некоторые из братьев, возможно, сбежали, и что наше сокровище не было обнаружено.

Я был твёрдо уверен в этой вере, рассуждая, что если бы книга была найдена, её непременно забрали бы; а если бы её забрали, я бы увидел, как её разделили между варварами в качестве платы за их гнусные деяния. Я её не видел, поэтому считал, что она не украдена. Это давало мне надежду, что паломничество, возможно, продолжится – правда, без меня, но всё же продолжится.

По дороге я молился о том, чтобы, сколько бы людей из нашей компании ни выжило, много их или мало, они всё равно продолжили путь и достигли Византии с даром императора. Это вызвало во мне странное чувство: странную смесь раскаяния и облегчения: раскаяния за жизни, так внезапно потребовавшиеся для Красного Мученичества этого паломничества, и облегчения от того, что мне теперь не придётся к ним присоединяться.

Ибо, несмотря на моё нынешнее рабство, которое, казалось бы, должно было помешать исполнению моей мечты, я всё ещё не сомневался, что умру в Византии. И всё же я не стану искушать небеса, отрицая, что облегчение, возможно, перевесило раскаяние в моём сердце. Я всегда был упрямым существом, признаюсь в этом открыто.

На четвёртый день, когда стемнело, я заметил, что лес немного поредел, и, когда на небе зажглись первые звёзды, мы вышли из леса на широкую поляну. В центре поляны стоял огромный деревянный дом, рядом с которым располагались амбар и загон для скота. К западу и югу от дома лежали два аккуратно вспаханных поля, на которых в сгущающихся сумерках золотисто блестели зелёные побеги.

Гуннар взглянул на дом и издал дикий вопль, разнесшийся по лугу. Собаки залаяли, и через три удара сердца я увидел, как к нам мчатся две чёрные клыки; мгновение спустя к ним присоединились три человеческие фигуры, две из которых, судя по одежде, были женщинами.

Собаки добрались до нас первыми, и Гуннар приветствовал их так радостно, словно они были детьми, которых он давно потерял и отдал на верную смерть. Он прижал их к себе и снова и снова целовал их морды, звал их по имени и гладил по блестящей шерсти. Это были крупные псы, с большими головами и мощными челюстями. Я был от всей души рад, что сейчас рядом с Гуннаром, потому что не сомневался, что эти же создания с радостью перегрызут горло любому непрошеному гостю.

Мой хозяин встретил своих сородичей с таким же рвением, какое он проявил, приветствуя собак. Женщины – хотя одна из них, как я теперь видел, была почти девочкой – явно были рады его видеть, обнимая его много раз, целуя его лицо и шею, хватая его за руки и плечи. Старшая из них, как я вскоре узнал, была Карин, его женой; младшую звали Ильва, она была родственницей его жены и помогала им в качестве служанки.

Третьим был юноша, высокий и стройный, моложе, чем показался на первый взгляд. При его приближении Гуннар перестал целовать жену и крепко обнял юношу. Я боялся, что мальчик будет раздавлен, но он выжил, смеясь и обнимая отца. После ещё одного раунда поцелуев и объятий мальчик повернулся и уставился на меня.

Его отец заметил его широко раскрытые глаза и, хлопнув меня по плечу тяжелой рукой, сказал: «Аэддан».

Мальчик послушно повторил имя, после чего его отец положил на него руку и сказал: «Ульф».

Затем он представил женщин, называя каждую по имени, которые я повторял, пока он не убедился, что могу правильно их произнести. Карин, его жена, была крепкого телосложения с широким, добрым лицом; её волосы были светло-каштановыми, а глаза – зелёными, как море. Её движения были ловкими и, как я быстро понял, идеально соответствовали её целеустремлённости. Она была очень практичной женщиной, искусной во всех ремеслах своего рода. И, конечно же, ни один тиран не правил с таким самообладанием; её власть в доме была абсолютной.

Ильва, её юная родственница, была девушкой-сильфидой, яркой, как солнечные лучи, стройной и светлой, как лесной цветок. Её волосы были светло-жёлтыми, а лоб – прямым; руки и грудь – изящными, с длинными пальцами. Она радовала глаз и душу, ибо, узнав её поближе, я нашёл её тихой, задумчивой и лёгкой в обращении.

Ульф был мальчишкой до мозга костей, весёлым юношей, любившим рыбалку, охоту и сбор ягод, полным юношеского жизнелюбия. Он обожал отца и, если бы не пруд, редко бы отходил от Гуннара.

Итак, их представляли мне по одному, и все встречали меня не как побеждённого врага, а как гостя или родственника. Несмотря на суровое обращение, с которым я столкнулся в пути, я чувствовал, что, прибыв во владения Гуннара, я попал в тёплые объятия этой семьи. Возможно, жизнь в холодных северных лесах и так достаточно сурова, чтобы без необходимости добавлять ей горечи.

Хлопнув в ладоши и крикнув, Гуннар послал гончих обратно через луг к дому. Он рассмеялся, наблюдая, как они побежали по его команде. Ульф, не в силах больше сдерживаться, издал улюлюканье и бросился вслед за собаками, а Гуннар, обняв Карин за плечи, прижал к себе жену и направился к дому, шагая широким и быстрым шагом. Он запрокинул голову и запел громко, к удовольствию дам, которые смеялись и подпевали ему.

Забытая на мгновение кожаная сумка Гуннара лежала на земле у моих ног. Как хороший раб, я закинул её на спину и пошёл за хозяином домой.

16

В ту ночь я остался в сарае с быком и коровами Гуннара. Он не стал меня ни заковывать, ни как-либо ограничивать, и вскоре я понял почему. Когда луна взошла над высокими соснами, волки завыли. Конечно, я слышал волков и раньше, но никогда так много и так близко. По звуку их жалобного воя я решил, что они, должно быть, роятся на самой опушке леса. Сарай был достаточно надёжным – настоящей крепостью, ведь Гуннар не хотел терять своих ценных животных; но вой не давал мне спать до глубокой ночи, и я заснул с этим воем в ушах.

Утром служанка Ильва пришла разбудить меня и отвести на кухню. Датчане строят свои жилища таким образом, чтобы кухня была частью дома, и немаленькой. Дом Гуннара был точной копией чертога Рагнара, разве что среди стропил над столом он устроил спальню на чердаке. На этот чердак можно было подняться по лестнице, и оттуда открывался вид на очаг внизу. Рядом с очагом находился уголок, где стояли кадки с элем и водой, а также низкая дверь, ведущая в небольшую кладовую. В конце зала находилось место, где в непогоду держали животных; оно было устлано соломой и имело ясли для корма.

Я позавтракал с семьёй и начал то, что стало нашей традицией: Гуннар с сыном сидели на скамье у очага, а я – у конюшни, на трёхногом табурете, держа на коленях деревянную миску, а Карин и Илва порхали от очага к столу, воркуя над приготовлением. Датчане, как я узнал, любили невыносимо острую пищу и начинали почти каждую трапезу с густой ячменной каши, которую хлебали из больших деревянных мисок, иногда деревянными ложками, но чаще всего без них.

Когда кашу съели и собрали миски, подали хлеб, мясо и светлый белый сыр. Если фрукты были в сезон, их тоже предлагали; Гуннар особенно любил горькую синюю смородину и маленькую сморщенную красную ягоду, которую они называли брусникой. Карин готовила из неё компот, которым Гуннар поливал хлеб. Соус был таким терпким, что я никак не мог его проглотить без мёда.

Иногда им удавалось раздобыть свежую рыбу, хотя обычно её соляли или консервировали в рассоле с уксусом или щёлоком. Лютфиск, или люфтиск, вонял до слёз, словно райское зловоние. Они ели эту мерзость, сваренную в молоке, и уверяли, что ей нравится; но от одной только вони у меня перехватывало горло, и я не мог её выносить.

Если рыбы не было, то подавали колбаски – варёные или жареные, без разницы. Иногда готовили мясо, вымачивая целые свиные окорочка в рассоле на несколько месяцев, а затем подвешивая их на рассоле над очагом, чтобы дым сохранял их. От такой обработки мясо становилось ярко-красным, как сырая говядина, но вкус у него был великолепный – одновременно сладкий, сочный и солёный. Мне всегда нравилась рокт-скинка, и я ел её как можно больше и как можно чаще.

Датчане любили мясо; им нравился хлеб – слишком тяжёлый и тёмный, который подавали тёплым, прямо из очага или печи. Вскоре мне понравился этот странный обычай. Эль Карин был таким же, как её хлеб: тёмный, насыщенный и сытный, со сладким вкусом, напоминавшим мне орехи. Однажды Карин добавила в варку еловые ягоды, и получилось совершенно необычное пиво. Я пить его не мог, но Гуннар считал это прекрасным отвлечением от своего обычного напитка. К сожалению, они презирали вино – которое, в конце концов, им было трудно достать – но я восполнил этот недостаток, пристрастившись к тёмно-коричневому элю Карин.