Я сидел, съежившись, на своём месте на носу, глядя на берег. Мне пришла в голову мысль броситься за борт. У меня не было особого желания тонуть, но я рассудил, что если тщательно выберу место, то, возможно, смогу доплыть до свободы. Я мог бы перебраться через борт и уплыть прежде, чем меня кто-нибудь остановит.

Варвар-лоцман – тот, что был в коричневых полусапожках и овчинной куртке – проревел странное слово, которое моему непривычному уху показалось «вик». После этого парус мгновенно убрали, и гребцы вернулись к своим скамьям и веслам. Хотя я внимательно наблюдал за приближающимся побережьем, я не видел ни намека на поселение, ни вообще чего-либо, достойного внимания. Тем не менее, пока лодка быстро приближалась, я наблюдал и ждал возможности скрыться.

Это произошло гораздо раньше, чем я ожидал, потому что по мере приближения корабля к берегу море быстро мелело. Вскоре я увидел под волнами галечное дно, хотя мы были ещё довольно далеко. Лучшего случая у меня уже не будет.

Я глубоко вздохнул, быстро встал и, прежде чем кто-либо успел заметить, перемахнул через борт. Я с плеском ударился о воду и тут же пожалел о своём поспешном решении. Море было холодным, и я камнем пошёл ко дну, быстро коснувшись коленом дна. Подтянув под себя ноги, я оттолкнулся. К сожалению, я сильно ошибся в своём необдуманном прыжке и всплыл рядом с кораблём – прямо между корпусом и лопастями вёсел.

Осознав свою ошибку, я сделал глубокий вдох и нырнул. Не знаю, было ли это слишком глубоким или слишком быстрым нырком, но я почувствовал, что меня поймали, и, хотя я изо всех сил размахивал руками и ногами, освободиться не мог. Я вынырнул, задыхаясь, край моего плаща был сжат безжалостной хваткой Морского Волка. Варвар просто перегнулся через перила и схватил меня за край одежды.

Он вытащил меня наполовину из воды и держал там, к великому удовольствию своих друзей-варваров. Они все разразились хохотом, увидев, как я болтаюсь, словно рыба, на борту лодки. Их смех, как и их голоса, был грубым и резким, и мне было больно его слышать.

Корабль вошёл в небольшую мелководную бухту и развернулся, заходя на берег. Когда корабль развернулся, я увидел то, что уже знал лоцман: реку – неширокую, но достаточно глубокую, чтобы вместить киль. Без пауз и колебаний корабль скользнул через небольшую бухту в устье реки. Гребцы подтянули весла и, используя их как шесты, подтолкнули лодку дальше вверх по реке. О, эти «Морские волки» были действительно хитрыми. И сильными. Только когда корабль остановился на широкой галечной отмели, меня отпустили – бросили обратно в воду, словно добычу, которую посчитали слишком жалкой, чтобы оставить.

Морской Волк, помешавший мне сбежать, прыгнул вместе со мной в воду. Схватив меня за плащ, он поставил меня вертикально, повернул к себе и, медленно покачав головой, заговорил со мной предостерегающим тоном, одновременно грозя мне перед лицом мокрым пальцем. Хотя я не понимал ни слова из его слов, по его манере поведения и жестам я прекрасно понял, что он предостерегает меня от дальнейших попыток побега.

Я кивнул, показывая, что действительно понял его слова. Он улыбнулся. Затем, всё ещё крепко держась за мой плащ, он сильно ударил меня по лицу тыльной стороной ладони. Моя голова, от которой болела голова, мотнулась в сторону, и от силы удара я упал в воду. Он схватил меня за плащ и рывком поднял на ноги; во рту жгло, и я ощутил привкус крови на языке.

Продолжая улыбаться широкой, веселой улыбкой, счастливый варвар снова отдернул руку.

Я закрыл глаза, ожидая удара, и приготовился. Вместо этого я услышал резкое рычание. Морской Волк тут же отпустил меня, и я открыл глаза и увидел, как ко мне идёт другой варвар, сердито разговаривая со своим товарищем. Первый пожал плечами, снова погрозил мне пальцем, отпустил и ушёл.

Второй Морской Волк подошёл ко мне, грубо схватил за руку и, полутолкая, полуволоча, повёл на отмель, где развернул меня лицом к себе и ударил по лицу открытой ладонью. Пощёчина привлекла внимание всех, кто был рядом, но прозвучала она гораздо хуже, чем ощущалась на самом деле; и хотя она вызвала улыбки и смех у наблюдавших за ней Морских Волков – некоторые из них окликнули варвара, который строго ответил им – я не мог не почувствовать, что в этом ударе не было ни злобы, ни гнева.

Как ни странно, только тогда я понял, кто передо мной: это был мой варвар, тот самый, которого я нашёл выброшенным на берег, тот самый, которого мы взяли с собой в поселение, тот самый, которому я дал буханку хлеба. Теперь мы стояли друг напротив друга, совершенно поменявшись местами.

Я промокнул разбитую губу основанием ладони и сплюнул кровь на берег. Варвар снова схватил меня за руку, потащил к одному из больших камней на берегу и повалил на него. Он сделал рукой придавливающий жест и издал гортанный рык, дав мне понять, что мне следует сидеть смирно и не двигаться, не говоря уже о том, чтобы пытаться убежать.

Ему не стоило беспокоиться; я пока был доволен тем, что сидел на камне и сушил одежду на солнце. Я попытаюсь сбежать ещё раз, сказал я себе, но нужно дождаться более подходящего случая, а не хвататься за первый же глупый шанс, который мне подвернётся. Эта мысль, в сочетании с тем, что мы всё ещё в Арморике, а не где-то в неизведанном море, утешала меня, и я чувствовал, что пытаюсь выпутаться из этой тяжелейшей ситуации.

«Морские волки» тем временем принялись за приготовление еды. Они развели небольшой костёр, принесли еду с корабля и поделились ею между собой, даже не взглянув в мою сторону.

Один огромный варвар с рыжими косами – теперь я узнал в нём того громилу с дубинкой из ночного налёта – забрался обратно на корабль, схватил бочку, поднял её и собирался вытащить на берег. Его остановил резкий крик одного из остальных: светловолосого мужчины с длинной жёлтой бородой, заплетённой в косы, и золотой цепью на шее. Это был тот самый человек, который стоял на палатке, отдавая приказы людям.

Я решил, что Жёлтые Волосы – предводитель этой варварской шайки. И хотя его люди оказывали ему некоторое почтение, они не выглядели ни слишком заботливыми, ни даже слишком внимательными. Тем не менее, он, похоже, вызывал у них некоторую долю уважения или, по крайней мере, неохотного подчинения, поскольку красный гигант с хрюканьем опустил бочку, спустился с корабля и вернулся к своей трапезе.

Поев, они уснули. Как свиньи на солнышке, они просто перевернулись на другой бок, закрыли глаза и уснули.

Мысль о том, чтобы тихонько ускользнуть, пока они спали, испарилась, когда мой варвар внезапно проснулся, вспомнил обо мне, подошёл и связал мне руки и лодыжки плетёным шнуром. Он оставил меня, по крайней мере, в тени скалы, где я мог наблюдать за своими пленителями. Однако это оказалось унылым занятием, поскольку большую часть дня они оставались неподвижными, поднимаясь лишь тогда, когда тени тянулись по галечной отмели.

Они проснулись, потянулись и справили нужду в реке. Некоторые воспользовались возможностью помыться, стоя на отмели и обрызгивая себя водой, вместе с одеждой. Мой варвар подошёл, развязал меня, поднял на ноги и потащил к кораблю. Я пошёл к ожидавшей лодке, остановившись лишь для того, чтобы сделать несколько пригоршней воды. За это меня отхлестали верёвкой – без энтузиазма, уверенно – и обрушили на мою бедную, ничего не понимающую голову непонятную ругань.

Это забавляло Морских Волков, которые смеялись, видя меня в таком затруднительном положении, хотя я не особенно возражал, поскольку, опять же, не чувствовал никакой искренней враждебности в этом упражнении. У меня начало складываться впечатление, что мой варвар пытается исполнить долг, который от него ожидали, но к которому у него не было ни капли совести. Будучи монахом, я сталкивался с таким поведением и сразу же распознавал его, когда видел.

Мы перелезли через поручни. Оказавшись на борту, меня втолкнули на моё место на носу, рыча, как я понял, приказывая оставаться там. Однако он никоим образом не ограничивал меня.

Я не ел ни в тот день, ни на следующий. Мне разрешалось пить только столько, сколько я мог раздобыть на стоянках. Это не вызвало у меня особого беспокойства; я привык к посту и поэтому считал это лишение всего лишь очередным тредином, который с радостью посвящал Богу-Спасителю. Когда остальные ели, я молился: за нашего бедного покойного епископа – да воздаст ему Бог щедро! – за моих братьев, раненых или мертвых, я не знал, за сохранность благословенной книги и за себя самого в жестоком плену. Я молился долго и усердно каждый день, хотя вскоре научился воздерживаться от земных поклонов и даже коленопреклонений. Моим тюремщикам не нравилось видеть меня в молитвенной позе, и они крепко пинали меня, если заставали меня в таком положении. Это не было большой проблемой, я полагал, ибо Бог видит только сокрушенный дух, и моё благоговение было искренним. Конечно, недостаток еды меня не беспокоил, но тот факт, что мы шли на север быстрым шагом, наполнял меня безграничным беспокойством. С каждым днём мы всё дальше отдалялись от окрестностей Нанта, и моя надежда когда-либо увидеть кого-нибудь из братьев постепенно угасала. Мои молитвы становились всё горячее, и я укреплял себя бесконечным повторением псалмов.

Однажды я выглянул со своего насеста на носу и увидел, что знакомый серый берег полностью исчез. Его не было видно два дня. Я непрестанно всматривался в пустынный горизонт в поисках хоть какого-нибудь признака земли, и когда наконец этот желанный проблеск появился снова, земля совершенно изменилась: стала низкой, плоской, бурой и невыразительной. «Морские волки» тоже уже не плавали так близко к берегу, как раньше; они перестали искать викеров в поисках отдыха и воды и стали нести вахту и днём, и ночью.

Одним из результатов этой перемены стало то, что мне стали давать немного еды – такой же, как они, хотя и гораздо меньше. Пища была грубой: жёсткое и безвкусное мясо, не приправленное и неумело высушенное. Тем не менее, она выполняла свою скромную задачу: поддерживать жизнь этого пленника, пока он не смирится со своей участью – смертью или ещё худшей, я не знал.

Я стоял или сидел на своём привычном месте, глядя на незнакомую, безымянную землю, и, сидя или стоя, горячо молился, чтобы Быстрая и надёжная рука Божья снизошла и вырвала меня из моего тяжкого положения. Но этого не произошло. Вместо этого острокилевый корабль стремительно летел по морю. Мы плыли всё дальше и дальше на север. Лишь однажды мы увидели другое судно, и от него мы убежали.

Заметив корабль, Браун Сапожник окликнул Желтоволосого, который присоединился к нему у мачты. Они стояли плечом к плечу, внимательно разглядывая незнакомое судно, после чего Желтоволосый начал выкрикивать команды, заставив матросов, лежащих на земле, броситься к веслам. Все гребли с непревзойденной энергией, несмотря на то, что парус был полон, а ветер попутный. Вскоре стало ясно, что мы отстаём от незнакомца. Через некоторое время другой корабль прекратил погоню, и «Морские волки» разразились ликующими криками.

Радость от того, что им удалось ускользнуть от потенциального соперника, преобразила их дух. Я почувствовал их восторг и невольно улыбнулся. Они были как дети, подумал я, в жадном рвении всех своих аппетитов. И, как дети, их волновал лишь этот момент. Они избежали нежеланного столкновения, и их радости не было предела; перепрыгивая со скамьи на перила, они потрясали копьями и гремели щитами, полные бравады теперь, когда их предполагаемый враг сдался.

В общем, это был весьма поучительный урок. И он не прошёл для меня даром.

После этого я больше не думал о возвращении в Арморику. Варвары, как мне казалось, направлялись в безопасную гавань. Обратив взор на север, я искал в этих холодных, чёрных водах хоть какой-то подходящий пункт назначения. Погода снова испортилась; дул сильный ветер, поднимая волны. Низкие облака висели над морем, и густой туман скрывал берег. Однако мы так и не высадились; «Морские волки», по-видимому, наслаждались непогодой.

Когда к концу второго дня вернулось солнце, земля снова изменилась: глубокие заливы, обращенные к твёрдым каменным галькам, а позади них на крутых склонах поднимались тёмно-зелёные леса. Холмы были невысокими, но их вершины часто терялись в густом тумане и облаках, царивших в этом суровом климате. Я не видел ни одного поселения; даже отдельные поселения были довольно редки. Тем не менее, Морские Волки опасались беспрепятственного прохода. Я знал это, потому что, войдя в эти тёмные моря, мы стали ходить под парусом только ночью – искусство, которым варвары прекрасно овладели.

То, что у них тоже могут быть враги, раньше просто не приходило мне в голову. Но, видя, какими осторожными и трепетными они становились по мере приближения к дому, я понял, что, хотя они и охотились на тех, кого считали слабее себя, сами были добычей тех, кто был сильнее их, и боялись их не меньше, чем тех, кого они внушали. Воистину, они были волками: дикими, свирепыми, на которых все поднимали руки при каждом удобном случае.

Итак, я сохранял бдительность и узнавал всё, что мог, об их диких обычаях. Чем больше я узнавал, тем больше мне было их жаль, ибо они были безнадежны и не имели даже малейшей надежды на спасение. Господи, помоги мне, я начал чувствовать себя выше их благодаря своей учёности и цивилизованности. Высокомерие охватило меня своей разинутой пастью и сильно потрясло; моя гордыня разрослась. Я вообразил, что, если представится возможность, смогу совершить среди них нечто великое, неся им Благую Весть об Иисусе. Ибо я слышал о подобных вещах.

Разве святой Патрик не совершил этого подвига среди своих бывших пленителей? Я решил, что сделаю это. Я стану Патриком для этих Морских Волков и заслужу вечную славу.

14

Это была серо-зеленая земля, куда мы бежали: заливы с холодной водой и черные скалистые холмы, ощетинившиеся высокими рядами сосен и берез, и небольшие поля, проросшие сквозь постоянно наступающий лес и с изнурительной тщательностью процарапанные в тощей, бедной почве. Поселения были небольшими: всего лишь кучки деревянных хижин, разбросанных вдоль побережья и по опушкам леса, или на лесистых островах. Через несколько дней после того, как мы вошли в северные воды и украдкой проплыли мимо многочисленных островов и заливов, мы наконец достигли цели нашего путешествия: поселения, спрятанного в широкой галечной бухте на широком, высоком полуострове. Окруженное высоким деревянным частоколом, оно казалось немногим больше леса, из которого его с таким трудом вырубили.