Тем не менее, некоторые италийцы всё ещё воспринимали это как своего рода горе. Ещё предстояло пережить последний разрушительный шквал. Когда брат Антония, Луций, поднял знамя вооружённого сопротивления молодому Цезарю в 41 году до н. э. и забаррикадировался за стенами Перузии, мотивы тех, кто стекался к нему, были разнообразны и спутаны. Хотя некоторые, как Тиберий Нерон, вдохновлялись мечтами о восстановлении Республики, а другие, подавляющее большинство, были людьми, обнищавшими и озлобленными захватом своих земель, были и те, чьи мечты о временах до Рима, когда их города были свободны, ещё теплились. В отличие от Венузии и Самния, где дух восстания был угас без всякой надежды на возрождение, в богатых землях севернее, и особенно в Этрурии, он всё ещё слабо теплился.

Однако ненадолго. Молодой Цезарь едва ли был способен терпеть любые вызовы своей власти. Жестокость, с которой он и его военачальники подавили восстание Луция, привела к разорению многих древних и знаменитых городов. Некоторые из них, как Перузия, были сожжены дотла; другие были обложены столь непомерными штрафами, что их граждане были вынуждены полностью покинуть их. К отрядам обездоленных присоединялось всё больше беженцев. Среди почерневших полей и лесов Этрурии, населённых разбойниками, призраки легко могли казаться более яркими, чем живые существа. Выжившим оставалось оплакивать «опустошённые очаги этрусков, этого древнего народа».35

Но где ни было несчастье, там таились и возможности. Перейдя через усеянные трупами холмы Перузии, путешественник попадал в город, благословлённый тем, что среди зол века стало самым полезным качеством: могущественным покровителем. Арретий, потерявший независимость от Рима столетия назад, имел своим самым видным гражданином человека, который утверждал, что является потомком этрусской королевской семьи, ни много ни мало. Для римской знати родословная, которой хвастался Гай Меценат, была настолько презренной, что граничила со зловещим; но сам Меценат, человек, склонный к показной показушности, не чувствовал необходимости потакать насмешкам сенаторов. Хаос, обернувшийся гибелью для столь многих других, создал его. Неутомимый и проницательный, он с большой лёгкостью проник в самое сердце нового порядка. С самого начала поддерживая молодого Цезаря как победителя, он извлёк огромную выгоду из своей стратегии. Не всё, что было украдено у проскрипционистов, пошло на финансирование военных действий триумвирата. Те, кто был достаточно бдителен к новым источникам власти, если только у них хватало таланта и смелости воспользоваться ими, могли наслаждаться головокружительными богатствами. Конечно, даже его враги не сомневались в способностях Мецената. «Он был человеком, который, когда того требовала ситуация, буквально не спал – и который так же быстро понимал, что нужно сделать, как и был искусен в этом». 36 Молодой Цезарь, решив добиться для себя незыблемой власти над согражданами, остро нуждался в таких помощниках. Вот почему, даже когда Этрурия пылала, посредник из Арретия с удовольствием выслушивал его.

Насилие, воровство, преднамеренные зверства – всё это было неизбежно для нового режима, отчаянно желавшего прочно укрепиться на ногах. Но Меценат, как и его господин, понимал, что произвольные беззакония не могут обеспечить ему долгосрочное будущее. Его самодовольство как наследника этрусских царей было не просто преднамеренным вызовом традиционным римским влиятельным деятелям, для которых Арреций был захолустьем, известным прежде всего производством дешёвой посуды. Это также служило утешением для класса людей, на которых легла основная тяжесть ассигнований: итальянских землевладельцев. Молодой Цезарь, теперь, когда он обустроил своих ветеранов, отчаянно нуждался в расширении своей поддержки. В свете того, что означало для Италии его возвращение из Филипп, эта надежда могла показаться гротескной. Но ужасы той эпохи были столь сокрушительны, превратности гражданской войны – столь разрушительны, кажущаяся беззаботность богов над миром – столь абсолютна, что теперь отчаянно требовался кто-то, кто угодно, кто мог бы подарить Риму луч надежды. Режиму, способному вернуть измученному и запуганному народу хотя бы каплю мира, можно было бы простить многое. Даже, пожалуй, обстоятельства его собственного прихода к власти.

Однако для большинства римлян – независимо от того, жили ли они в самом городе или в городах и деревнях Италии – будущее, казалось, только сгущалось. Победа над Луцием не смогла очистить поле боя от врагов молодого Цезаря. На Сицилии Секст Помпей оставался таким же укоренившимся, как и прежде, и, конечно же, не был настроен оказывать какие-либо одолжения наследнику заклятого врага своего отца. Вместо этого, выдавая себя за любимца бога моря, он развлекался, щеголяя в аквамариновом плаще и удушая судоходные пути. В результате к несчастьям, вызванным почерневшими полями и военными реквизициями, теперь добавилось еще большее затягивание гаек. Из-за блокады кораблей с зерном, которые в противном случае могли бы помочь прокормить голодающий народ, к 38 году до н. э. голод охватил страну. Банды бродяг-убийц заполонили дороги. В Риме, где трущобы кишели беженцами, голод придал отчаянный оттенок настроению нищеты и ярости. Предложения о введении новых налогов, направленных на финансирование свержения Секста, спровоцировали открытые беспорядки. Молодого Цезаря забросали камнями на улицах. Лишь с трудом ему удалось спастись от толпы. Позже, когда тела убитых в стычках сбросили в Тибр, банды отчаянных воров выбежали оттуда и раздели их догола. Таково, казалось, было бедственное положение римского народа. Им ничего не оставалось, кроме как подбирать трупы.

То, что Рим обречен, что его улицы могут оказаться брошенными на растерзание хищным зверям, что сам город может превратиться в пепел: некоторые теперь открыто признали эти опасения.

Это правда: суровая судьба преследует

римляне и преступление братоубийства,

поскольку кровь непорочного Рема

пролилось на землю – проклятие его наследникам.37

Вполне возможно, что человек, вынесший этот мрачный прогноз, испытывал чувство отчаяния. Квинт Гораций Флакк – Гораций – был добродушным человеком; но он говорил от имени многих италийцев, попавших в «жестокие муки изгнания, муки войны».38 Сын богатого аукциониста из Венузии, он сражался при Филиппах на стороне убийц Цезаря. Годы спустя, скрывая ужас резни за самоиронией, он описывал, как ему удалось спастись, лишь отбросив щит и положившись на сверхъестественный туман; но в суровой реальности он достаточно насмотрелся на то, как римляне убивают римлян, чтобы этот опыт всегда преследовал его. Конечно, после Филипп он потерял желание продолжать борьбу. Когда амнистия дала ему возможность вернуться домой, он ею воспользовался. Однако землемеры добрались до Венузии раньше него. Его земли были потеряны. Сопротивление, когда над теми, кто сражался за Республику при Филиппах, всё ещё висела тень проскрипции, было исключено. Гораций, как и следовало ожидать, присоединился к потоку бездомных и направился в Рим. Здесь, либо наскребли то, что осталось от его наследства, либо воспользовались влиятельными связями, он сумел обеспечить себе место бухгалтера в государственной казне. Конечно, это был заработок, но всё же печальное падение для бывшего землевладельца. Гораций, сочетавший свой очевидный талант к цифрам с гениальностью самовыражения, осмелился исследовать в стихах перелом эпохи. Существование было шатким, и худшее могло быть ещё впереди. Мир, в котором людей можно было выселить со своих земель по прихоти, был тем, в котором никто, даже кажущиеся победители, не чувствовал себя в безопасности. «Пусть же Фортуна бушует и вызывает новые потрясения. Насколько хуже она сделает всё, чем оно уже есть?»39

Острый вопрос – и этот вопрос не мог не преследовать молодого Цезаря, пробившегося из безвестности захолустья к власти над Италией убийствами и насилием. Он прекрасно понимал по масштабу своего восхождения, как низко ему предстоит пасть. Загнанный в угол голодающей толпой, забрасываемый камнями и нечистотами, лишь с трудом спасенный от растерзания, он прямо в лицо увидел шаткость своего господства. И всё же всего два года спустя Фортуна вновь подтвердила, что молодой Цезарь – её любимец. В сентябре 36 года Секст Помпей оказался в ловушке у восточного побережья Сицилии, а его флот был уничтожен. Хотя самому Сексту удалось бежать, его власть была окончательно сломлена, и в течение года он умер. Тем временем, в Италии, молодого Цезаря впервые приветствовали с поистине восторженными возгласами. «Все города дали ему, двадцативосьмилетнему, место среди своих богов». 40 Теперь не было места для ярой ненависти. В то время как Филиппы принесли Италии лишь несчастья, радость морской победы над Секстом разделяли все. Сицилия с её плодородными полями была возвращена под власть молодого Цезаря. Корабли с продовольствием снова начали заходить в итальянские порты. Блокада была окончательно прекращена. В Риме золотая статуя победителя была установлена официальным голосованием Сената на колонне, украшенной соответствующим морским декором. «Мир, долго нарушаемый гражданскими распрями, — гласила надпись на её основании, — он восстановил на суше и на море». 41

Наконец, казалось, энтузиазм по поводу нового режима начал выходить за рамки тех, кто лично извлекал из него выгоду. Молодой Цезарь, всегда готовый к любым возможностям, с присущей ему ловкостью поощрял эту тенденцию. Осознавая, насколько ненавистным стал Триумвират, и горя желанием намекнуть на светлое будущее, он начал с мягким бесстыдством изображать из себя защитника всего того, что так долго атаковал. Налоги были отменены, а документы тёмных времён проскрипций с большой помпой сожжены. Традиционным магистратурам Республики были восстановлены некоторые косметические полномочия. Лепид, давно лишённый власти, был официально отправлен в отставку и отправлен в изгнание. Тем временем сам молодой Цезарь начал намекать на необходимость упразднения Триумвирата.

Естественно, он избегал воплощать это благозвучное заявление в жизнь. Такой шаг пока не рассматривался. Даже после того, как Секст и Лепид были выведены из игры, в игре оставался ещё один игрок, весьма активный. На Востоке Антоний не показывал никаких признаков потери властолюбия. Да и зачем ему это? Его аппетиты всегда были невероятно раздуты. Пока молодой Цезарь, вернувшись в Рим, «изнурял себя гражданскими распрями и войнами»42, Антоний наслаждался всем, что могли предложить богатые провинции и царства Восточного Средиземноморья. Легионы, богатства, почести – всё принадлежало ему. Теперь, когда мир был резко поделён между двумя выжившими триумвирами, позиция молодого человека всё ещё казалась слабее. Однако в ореоле славы Антония как владыки Востока, возможно, кроется и его слабость. А слабость, как на собственном опыте убедились бесчисленные другие, была тем, что юный Цезарь обладал смертельным гением, умеющим вынюхивать.

Конечно, для человека с его доказанной склонностью к убийствам убийство репутации было второстепенным соображением. Спустя десятилетие после проскрипций он теперь стремился уничтожить доброе имя своего соперника. Он знал силу слухов, «которые наслаждаются тем, что наполняют людей бесконечными сплетнями, и смешивают одинаково то, что является правдой, а не в одну песнь».43 Клевета, столь же шокирующая, сколь и красочная, должным образом начала распространяться по Риму. Каждый поступок Антония представлялся в наихудшем свете. Его жеманство, шептали, выродилось в нечто монархическое, более подходящее шелковистому восточному деспоту, чем магистрату римского народа. Развращенный мягкими соблазнами Востока, Антоний пристрастился мочиться в золотой ночной горшок. Он спускал состояния на званых обедах. Но самое шокирующее из всего этого то, что он поддался уловкам царицы Египта. Продолжая дело Цезаря, Антоний переспал с Клеопатрой; но последовавшая за этим влюбленность взяла верх, и теперь он был не более чем её игрушкой и жертвой. То, что он был женат на Октавии, сестре своего коллеги по триумвирату и безупречно порядочной матроне, ничуть его не стыдило. Вместо этого, преднамеренно оскорбив молодого Цезаря, он отправил её обратно в Рим. Однако самым истинным оскорблением было оскорбление достоинства римского народа. Теперь, когда царица захотела массажа ног, именно Антоний согласился. Последствия для тех, кто верил подобным историям, были крайне зловещими. Кто мог сказать, насколько далеко простираются амбиции Клеопатры? Что, если Антоний, пленённый такой сиреной, поможет ей править всем Востоком? Что, если он поможет ей – о ужас! – править Римом?

Сформулированный с тонким и ядовитым блеском, этот образ Антония, человека, совращённого от всех своих естественных привязанностей, начал обретать собственную жизнь. Неизбежно, чем больше урона наносилось его репутации, тем ярче сиял его соперник в сравнении с ней. Особенно разительным был контраст с Клеопатрой, который представляла Ливия, эта послушная наследница рода Клавдиев. Её любящий муж, как следует, стремился подчеркнуть это. В 35 году он добился разрешения на установку публичных статуй Ливии, а также Октавии. Он также добился для обеих женщин привилегии, которая, естественно, была недоступна для Клеопатры: официальных санкций против любого, кто оскорблял их. Эти меры были приняты довольно быстро. Ливия, чьё воспитание и публичные проявления скромности были образцовыми, пользовалась всеобщим восхищением в сенаторских кругах. И не только знать считала её своей. Многие итальянцы разделяли её мнение. Марк Ливий Друз, её приёмный дед, был их защитником и героем римской бедноты. В 91 году до н. э. он пытался провести закон, предоставляющий им гражданство. Однажды вечером, в зале его собственного дома, неизвестный убийца убил его сапожным ножом. Именно горе и ярость от этого убийства их защитника во многом подтолкнули италийцев к открытому восстанию. Почти шестьдесят лет спустя он оставался широко почитаемым мучеником. Ливия, как его наследница, была наследницей и его славы. Её присутствие рядом с молодым Цезарем, преданная и обожающая, служило для италийцев всё большей уверенностью в том, что и её муж, несмотря на проскрипции, несмотря на экспроприации, несмотря на Перузию, всё же может быть на их стороне.