Однако самым верным стимулом к этой уверенности стало ощутимое улучшение его репутации. Наконец, упрочив свою власть на всей западной половине Римской империи, он направил навыки, некогда использованные им в борьбе с преступностью, на восстановление закона и порядка. Пираты были очищены от моря, а бандиты – от гор Италии. Бывший террорист позиционировал себя как добросовестного государственного служащего. Оппортунизм сменился показной рассудительностью. Как и с самого начала своих странствий, молодой Цезарь проявил зоркий глаз на таланты. Способности, а не происхождение, оставались верным путём к его благосклонности. Выскочки продолжали процветать. Сенаторы, возможно, и закатывали глаза, но для большинства граждан облегчение от того, что худшее, похоже, позади, что волна хаоса, похоже, отступает, перевешивало даже удовольствие от снобизма. Уже десять лет, с мартовских ид, не утихали похоронные игры по убитому диктатору. Для римского народа важен был не победитель, а лишь окончательный победитель. Измученные войной, они слишком устали от войны, чтобы особенно беспокоиться о том, кто ими правит, – лишь бы им был дарован мир.
«Гармония позволяет малому процветать, а её отсутствие губит великое». 44 Человек, чьё любимое высказывание было этим, хорошо знал, что говорит. Марк Випсаний Агриппа, который с первого появления молодого Цезаря на политической сцене считался, наряду с Меценатом, самым доверенным из его сторонников, происходил из ошеломляюще безвестного происхождения. «Наличие такого сына не сделало отца более известным». 45 Агриппа отмахивался от подобной снисходительности. Безликий и суровый, он страстно желал реальности, а не атрибутов власти. Всегда на шаг позади молодого Цезаря, образ честного наместника, столь же бесцветный и скучный, сколь лучезарным казался его лидер, он пребывал в удовлетворении осознанием того, насколько он нужен. Агриппа поделился с надсмотрщиком, которому так преданно служил, невысказанным секретом. Молодой Цезарь был никудышным полководцем. Слухи о его бесполезности в бою всегда преследовали его. При Филиппах он умудрился отдать свою палатку врагу, проведя большую часть кампании больным; в войне против Секста он потерпел два сокрушительных поражения. Агриппа, напротив, был прирожденным талантом. Именно он, благодаря своей быстроте маневра, загнал мятежников в Перузию; именно он оснастил флот молодого Цезаря металлическими когтями, стрелявшими из катапульт; именно он привёл Секста к окончательному поражению. Крепкая крестьянская решимость и тяга к новаторству – вот те самые качества, которые первыми направили Рим на путь величия. Агриппа, далекий от раболепия перед знатью, считал себя подлинным представителем древних добродетелей своего города. Агрессивный в своём смирении, он был готов буквально измерить глубину ради служения римскому народу.
Итак, в 33 г. до н. э. победитель Секста спустился в мрак и грязь римской канализации. Поколениями амбициозная знать считала эдилитет — магистратуру, ответственную за физическую инфраструктуру города — всего лишь ступенькой к более гламурным должностям; но Агриппа, уже второй по могуществу человек в Риме, не пренебрегал своими обязанностями. Он был рад возможности запачкать руки. Огромная рабочая сила была отправлена на опорожнение и чистку канализации — после чего, в торжественной демонстрации того, насколько практичны преимущества нового режима, Агриппа сам проплыл по центральному водостоку. Тем временем, пока городу делали эту клизму, другие рабочие были заняты восстановлением акведуков и строительством совершенно нового, «Аква Юлия». «Вода поступала в Рим в таком количестве, что она текла, как реки, по городу и его канализации. Почти в каждом доме были цистерны и водопроводные трубы, и фонтаны были повсюду».46 Подвиги общественного служения, подобные этим, были в самой благородной, самой мощной римской традиции. Возвращаясь к героическому веку Аппия Клавдия, который чередовал победы в сражениях со строительством дорог, Агриппа одновременно работал над тем, чтобы вступить в новую эпоху — ту, которая увидит, как город выйдет очищенным от всей своей грязи. Ничто не было ниже его внимания. Даже цирюльники были привлечены к этому делу. Наступал государственный праздник, и им платили за бесплатное бритье. Таково было будущее, к которому Агриппа от имени своего богоподобного вождя вел римский народ: народ, полностью очищенный от щетины.
Даже люди, имевшие веские причины ненавидеть молодого Цезаря – люди, сражавшиеся против него при Филиппах, люди, потерявшие свои земли – могли признать привлекательность такой программы. В 36 г. до н. э. на пиру, устроенном в честь поражения Секста, Гораций охотно произнес тост за победу «под музыку флейты и лиры».47 Его хозяином в тот вечер был самый тонкий и ценный из советников молодого Цезаря, человек, как никто другой близкий к сердцу режима. Там, где Агриппа был резок, Меценат был благоухающим и мягким, он был скорее склонен к убийствам, чем к «примирению друзей по вражде».48 Гораций, высказывая это суждение, основывался на личном опыте. Вскоре после прибытия в Рим, сломленный и озлобленный, он был представлен этому великому человеку. Онемев от волнения, он едва мог признаться в своих обстоятельствах. «Девять месяцев спустя пришел приказ, призывающий меня быть причисленным к вашим друзьям».49 Это было предложение, от которого нельзя было отказаться.
Отношения между двумя мужчинами, хотя никогда не были равными, вскоре стали нежными и близкими. Меценат сочетал в себе склонность к близости с истинным знатоком гения — и Гораций предлагал ему и то, и другое. Неизбежно, дружба с влиятельным человеком, обладающим таким пугающим влиянием, имела свои условия. Путешествуя с Меценатом по делам молодого Цезаря, Гораций иногда был вынужден закрывать глаза, изображая дипломатический конъюнктивит; когда другие донимали его, требуя выдать секреты друга, у него не оставалось иного выбора, кроме как изображать из себя «чудо молчания». 50 Однако компромиссы никогда не были односторонними. Гораций не отрекался от своего прошлого; и хотя он воздавал должное Меценату, он не позволял себе становиться подставным лицом своего покровителя. Он оставался слишком независимым, слишком самостоятельным для этого. В эпоху, когда поэзия могла быть доступна широкой публике, а нужды режима, которому служил Меценат, были не менее важны, он явно не воздал публичную хвалу молодому Цезарю. Антоний всё ещё командовал множеством легионов на Востоке, а угроза войны становилась всё серьёзнее, слишком многое висело на волоске. Как и многие другие, Гораций на собственном горьком опыте познал опасность прибивания флага к мачте.
Меценат, тонкий и проницательный, прекрасно это понимал. Он знал, что Горация, как и весь римский народ, в конечном счёте невозможно было принудить к верности. Их надежды должны были быть оправданы, их страхи утихомирены. Их нужно было завоевать. Чего же тогда хотел Гораций? Свобода, за которую он сражался при Филиппах, была мертва – безвозвратно. Теперь его надежды стали более ограниченными и такими же твёрдыми, как его собственное круглое брюшко. «Вот о чём я молюсь. Участок земли – не такой уж большой. Сад, источник рядом с домом, с неиссякаемой водой, и небольшой лес на склоне». 51 Подобную мечту разделяли многие другие по всей Италии: те, кому даровали землю, и те, у кого её лишили. Теперь, когда великий цикл гражданских войн наконец приближался к своей окончательной кульминации, тоска римского народа по миру стала ещё более отчаянной, чем когда-либо. В конечном итоге победа, вероятнее всего, досталась бы тому из двух выживших военачальников, который мог бы удовлетворить ее лучше всего.
К 32 году до н. э. молодой Цезарь был наконец готов пойти ва-банк. Словной войны было уже недостаточно. Пришло время встретиться с Антонием в открытом бою. Молодой Цезарь не называл Антония своим противником. Он не желал воспринимать войну как войну против сограждан. Вместо этого он самоотверженно поклялся уничтожить Клеопатру, чья губительная сила соблазнения уже сделала Антония рабом, а его последователей – евнухами. Он сделал это способом, который быстро стал лейтмотивом его режима: смешав ностальгию с новаторством. Говорили, что в древности объявление войны всегда сопровождалось ритуальным метанием копья. Особенно памятным был бросок Ромула, который, приземлившись, пустил ветви и превратился в дерево. Хотя даже молодой Цезарь не мог повторить этот трюк, возрождение им этой церемонии убедительно продемонстрировало его как защитника древнеримской добродетели. Однако это был не единственный его шаг. Была принята и гораздо более радикальная мера, которая определила его совершенно беспрецедентным образом. «Вся Италия добровольно присягнула мне на верность и потребовала моего участия в войне». 52 Это заявление, как оказалось, не было полностью лишено фальсификации. Клятва была собственной идеей молодого Цезаря, и далеко не добровольной, но всё же мастерским ходом. Обратившись за поддержкой к городам и деревням за пределами Рима ещё до получения сената, он убедительно продемонстрировал своё стремление сражаться в качестве их защитника. Во времена восстания против Рима италийцы принесли массовую клятву верности делу свободы. Теперь же они все вместе принесли клятву верности молодому Цезарю. Менее чем через десять лет после его возвращения из Филипп, принесшего бедствия и потрясения по всей Италии, он мог вернуться на войну в качестве её защитника. Когда весной 31 года он наконец пересёк Адриатику, чтобы встретиться с врагом в Северной Греции, он взял с собой – помимо своих боевых кораблей и легионов – оружие, с которым его соперник не мог и надеяться бороться. Он больше не был просто главой фракции. «Ведя италиков в бой, вместе с сенатом и народом, с богами, как домашними, так и городскими»53, он стал чем-то неизмеримо более могущественным: лицом Рима прошлого и будущего.
Конечно, не все в Италии это приняли. Некоторые города остались верны Антонию. Налоги, введённые для финансирования военных расходов, вызвали немало недовольства. В Риме даже вспыхнуло настоящее восстание. В целом же, жители Италии предпочитали затаить дыхание и ждать. Неопровержимые предзнаменования указывали на то, что кризис готов к пику. Особенно запомнилось сожжение молнией почти тридцатиметровой двуглавой змеи, появившейся в Этрурии и причинившей огромный ущерб. И действительно, к лету стало ясно, что военная удача склоняется на сторону молодого Цезаря. Антоний, перехитрив Агриппу, оказался заперт у мыса Акций. В сентябре в Италию дошли вести о решающем развитии событий. Антоний предпринял отчаянную попытку прорвать морскую блокаду. Хотя ему и Клеопатре удалось бежать, большая часть его флота сдалась. То же самое, неделю спустя, сделали и его легионы.
Следующей весной молодой Цезарь был готов окончательно закрепить свою победу. Наступая на Египет, он почти не встретил сопротивления. Сначала Антоний пал от собственной руки, затем Клеопатра. Власть её династии погибла вместе с ней. Египет теперь принадлежал молодому Цезарю, и он мог распоряжаться им по своему усмотрению. Как и весь мир. Тринадцать долгих лет, с мартовских ид, он был опустошен войнами и ужасами, настолько разрушительными, что многие опасались полного краха римской власти и конца света. Наконец, конфликт был завершён.
«Время выпить». 54 Облегчение Горация, когда он поднял тост за поражение Клеопатры и победу молодого Цезаря, было ощутимым. Меценат, чьей обязанностью в течение месяцев отсутствия его лидера за границей было поддержание порядка в Италии, без сомнения, был рад это ощутить. Он точно знал, что имеет в своем задумчивом и независимом друге: зеркало, поднесенное всем тем, кто, сотрясаемый злом века, каким-то образом достиг суши. «Что такое самодостаточность и счастье? Возможность сказать: “Я жил”». Меценат не мог вернуть Горацию украденные у него земли: они были потеряны навсегда. Однако он мог хоть как-то возместить ущерб теперь, когда режим, которому он служил, наконец-то был в безопасности. Вскоре после того, как Акций гарантировал себе полное отсутствие в проскрипционных списках Антония, он подарил своему другу поместье к северу от Рима, среди Сабинских холмов. Это было во всех смыслах ответом на молитвы Горация. Неудивительно, что поэту это место казалось освященным радостью, которую он там испытывал. Оно было мирным, прекрасным, оно было всем, чем некогда пережитое им десятилетие было недоступно. На полях фермы урожай рос с невероятным изобилием; в лесах дети могли бродить, не боясь волка, этого зверя Марса. Боги, давно отсутствовавшие в Италии, вернулись.
Или на это теперь осмеливались надеяться Гораций и многие, многие другие, подобные ему.
Трофеи чести
«Покорение соседей было твоей главной заботой». 55 Так говорили о Ромуле. Сражаться с чужеземцами, а не с самими собой: это, по общему мнению, было истинным делом римского народа. Естественно, что и на войне, и в мирное время необходимо было соблюдать юридические тонкости. Неспровоцированная агрессия, которую можно было ожидать только от диких зверей и варваров, была поведением, неподобающим цивилизованному народу. «Когда мы идём на войну, то делаем это ради наших союзников – или ради сохранения нашей империи». 56 Так было всегда. Когда Ромул нападал на своих соседей, он делал это с решимостью никогда не терпеть неуважения. Возмездие за оскорбление или причинённый вред всегда было быстрым. Один местный царь, попавший в засаду и разгромленный после того, как осмелился совершить набег на римскую территорию, был убит самим Ромулом. Здесь, в этом убийстве полководца его противником, был подвиг, достойный пролить свет на последующие века. Какой более славный подвиг в единоборстве можно было представить? Ромул, сняв с врага обагрённые кровью доспехи, с гордостью доставил их в Рим.
Лишь один бог был достоин посвящения такой награды: Юпитер, сам царь богов. «Почетная добыча», повешенная сначала на ветвях священного дуба, впоследствии была перенесена в храм, специально построенный для этой цели, самый первый из освященных в городе. «Здесь, — постановил Ромул, — в будущем каждый, кто, подобно мне, убьет полководца или царя собственными руками, должен будет сложить снятое оружие — «почетную добычу»»57.