Римской элите всё это казалось скорее зловещим, чем великолепным. Столкнувшись с холодной и отчуждённой фигурой молодого Цезаря, большинство знати инстинктивно отшатнулись. Те, кто пережил Филиппийскую бойню, как правило, искали убежища в свите Антония, за неимением лучшего. Другие же оказались перед более сложным выбором. В то время как Антоний, последовавший за Филиппами раздел мира, получил ответственность за Восток, молодой Цезарь вернулся в Италию. Такие знатные особы, как Тиберий Нерон, живший в Риме, обнаружили Сына Божьего прямо у себя на пороге. Поскольку Антоний был далеко, а убийство молодого Цезаря, защищавшего собственные интересы, стало достоянием общественности, большинство, что неудивительно, предпочли не высовываться. Некоторые, однако, начали строить заговоры. Были засланы зондёры к агентам Антония в Италии. В узких кругах снова начали циркулировать шепотом планы восстановления Республики. Когда брат Антония, Луций, стал консулом и откровенно заговорил об освобождении Рима от тирании, ненависть к молодому Цезарю и всему, что он представлял, вспыхнула открытым пламенем. Нигде она не пылала так яростно, как в Этрурии и Умбрии, прославленных и прекрасных землях к северу от Рима, где реки текли под возвышающимися скалами, на которых возвышались древние крепостные стены. Один из этих горных городов, Перузия, стал теперь оплотом Луция и его армии. Люди со всей Италии стекались к ним. Большинство были нищими, им оставалось лишь погубить свою жизнь; но далеко не все. Некоторые были сенаторами, и среди них был Тиберий Нерон.

В этом отчаянном броске его сопровождали жена и маленький сын. Римские женщины обычно не отправлялись с мужьями на войну, но времена были далеки от нормальных. Мир перевернулся с ног на голову – и даже мужские привилегии начали разрушаться. Во время проскрипций осужденные мужчины, прячась на чердаках или в хлевах, оказались в унизительной зависимости от своих жен. Шокирующая история была рассказана об одной женщине, известной своими изменами, которая предала мужа охотникам за головами, а затем в тот же день вышла замуж за своего любовника. Однако многие жены проявили себя и верными, и героическими. Одна, в особо стойком проявлении мужества, даже выдержала побои от тяжеловесов Лепида, чтобы умолять сохранить жизнь своему мужу. «Они покрывали тебя синяками, — вспоминал он позже с благодарным восхищением, — но так и не сломили твой дух». 22 Другие женщины, ещё более примечательно демонстрируя мужскую решимость, вышли на улицы. В начале 42 года, когда поборы триумвирата опустошали Рим до нитки, целая их делегация прошла маршем по Форуму. Поднявшись на Ростру, их представительница смело пробудила воспоминания о поруганной традиции: свободе слова. Гортензия была дочерью Гортензия Гортала, одного из величайших ораторов своего времени, чьё бесстрашие в потрошении оппонентов можно было измерить великолепными богатствами, которые оно ему принесло: обеденный стол, на котором впервые в Риме подали павлина; несравненный винный погреб; особняк на Палатине. Теперь, говоря так, как мужчины больше не осмеливались говорить, его дочь бесстрашно обвинила самих триумвиров. «Зачем нам, женщинам, платить налоги, — вопрошала Гортензия, — если мы не имеем никакого участия в почестях, командовании, управлении государством?»23 На этот вопрос триумвиры ответили изгнанием женщин с Форума; но их смущение было настолько сильным, что в конце концов они, хоть и с большой неохотой, согласились на снижение налогов. Ливия, несомненно, с интересом отметила бы этот эпизод. Он преподал урок, достойный времени. Таковы были пороки, жертвой которых стал Рим, что женщина, возможно, оказалась вынуждена взять защиту своего имущества в собственные руки.

Между тем, конечно же, именно на мужа Ливия возлагала надежды, стремясь обеспечить своему сыну блестящее будущее, подобающее ребенку, в чьих жилах текла кровь двух династий Клавдиев. Однако вскоре ее доверие к Тиберию Нерону стало казаться совершенно неуместным. Подписание восстания против молодого Цезаря оказалось неразумным шагом. Беда следовала одна за другой. Восстание Луция было подавлено с предсказуемой беспощадностью. Хотя сам Луций был помилован, другим сенаторам повезло меньше. Молодой Цезарь, словно принося кровавую жертву своему обожествленному отцу, приказал публично казнить множество людей в мартовские иды. 24 Таким образом, не оставалось никаких сомнений, что Тиберий, несмотря на то, что ему удалось бежать из разграбления Перузии вместе с семьей, находился в смертельной опасности. Прибыв в Неаполь, он попытался поднять новое восстание. Оно также было подавлено. Отправившись в сельскую местность, беглецов чуть не выдал плач младенца Тиберия, и им едва удалось уйти от преследовавших их солдат. Добравшись до пиратской базы Секста Помпея на Сицилии, они были встречены с таким холодом, что Тиберий Нерон, вспыльчивый, как только мог быть Клавдий, которому не повезло, в итоге в гневе отправился на восток. Получив, в свою очередь, отказ от Антония, он затем сумел ненадолго найти убежище в Греции, прежде чем снова был вынужден бежать. Когда они бежали через лес, вспыхнул пожар. Платье Ливии обуглилось. Даже волосы опалились. Тем временем в Риме ее муж был официально объявлен вне закона, а его дом на Палатине конфискован. Как мать наследника Клавдиев, Ливия, возможно, имела право считать, что с него хватит.

К лету 39 года, когда договор, заключённый между триумвирами и Секстом Помпеем, предоставил изгнанникам, таким как Тиберий Нерон, амнистию, Ливия, возможно, не имела никаких иллюзий относительно суровой реальности нового порядка. Она вернулась в Рим, где её положение прискорбно ухудшилось. Даже тот факт, что она снова забеременела от мужа, не улучшил её настроения. Тиберий Нерон оказался явно несостоятельным в отношении надежд Ливии на неё и её наследников. Невозможно было оспаривать мужество, которое она проявила, сопровождая его в его катастрофических путешествиях. В конечном счёте, однако, её преданность была не ему, а отцовской линии. Голубокровная, красивая и не достигшая двадцати лет, Ливия знала, что у неё ещё есть что предложить мужчине. Всё, что ей было нужно, — это партия, более достойная, чем Тиберий Нерон.

Тем временем, в роскошном особняке на Палатине, принадлежавшем Гортензию Горталу до его конфискации в результате проскрипций, молодой Цезарь тоже устал от своей супруги. Скрибония была женщиной холодного достоинства – или, как предпочитал выражаться её муж, с заметным отсутствием галантности, «утомительной склонностью к спорам». 25 Ей не хватало того, что даже её враги готовы были признать за Ливию: обаяния и сексуальной привлекательности. И, несмотря на то, что она происходила из знатного и могущественного рода, родословная Скрибонии не могла сравниться с родословной Клавдиев. Для молодого Цезаря, чей статус «Сына Бога» делал его лишь более вульгарным в глазах подлинной знати, брак с представителем самой прославленной семьи Рима был всем козырем. Он мог быть властителем половины мира, но всё ещё был чувствителен к обвинению в выскочке. То, что Ливия, помимо всего прочего, обладала физической привлекательностью, лишь укрепило его в решении. К осени 39 года, всего через несколько месяцев после её возвращения из изгнания, он сделал предложение беременной жене Тиберия Нерона.

Сам обманутый муж, слишком деморализованный к тому времени, чтобы и дальше стоять на своём, так отчаянно пытался восстановить своё положение, что чуть не навязал Ливию молодому Цезарю. К смешанному чувству шока и восторга, с которым римский народ встретил разгорающийся скандал, добавилось то, что Скрибония тоже была на поздних сроках беременности. Только после рождения дочери Юлии муж счёл возможным развестись с ней. К осени 39 года молодой Цезарь был обручён с Ливией. Сама свадьба ещё не состоялась. Жениться на женщине, беременной от другого мужчины, было слишком оскорбительно даже для сына бога. Наконец, 14 января 38 года Ливия родила второго ребёнка, мальчика по имени Друз. Три дня спустя она вышла замуж за молодого Цезаря. Тиберий Нерон, играя роль её покойного отца, отдал свою бывшую жену. Возвращение Ливии на Палатин было официально оформлено.

Ей было суждено остаться там, бесспорной хозяйкой, до конца своих дней. Её новый муж прекрасно понимал, чего он добился, женившись на ней. «Он никогда не перестанет любить её, уважать её, останется верен ей».26

По крайней мере, Ливия наконец-то была в безопасности.

Римская весна

Не только знать рисковала потерять все из-за преступной и дезориентирующей эпохи, которой правил молодой Цезарь.

В начале 41 г. до н. э., спустя несколько месяцев после того, как самая кровавая кампания в истории Рима исчерпала себя при Филиппах, отряд изможденных и крепких мужчин направился на юг по Аппиевой дороге. Поднимаясь по склонам древнего вулкана под названием гора Коршун, они следовали за знаменем, увенчанным изображением самой хищной птицы – орла. Земледельцы, наблюдавшие за ним, вполне могли с трепетом поглядывать на его серебряный клюв и когти. Они знали, что означает его появление. Молодой Цезарь, отомстив убийцам своего приемного отца, столкнулся с самым гнусным заданием по возвращении в Италию. Около 50 000 его солдат, закаленных в боях ветеранов, с нетерпением ждали награды. И они хотели получить то, ради чего больше всего на свете они были готовы пересечь моря и убить своих сограждан: участок земли.

Ещё до Филипп триумвиры наметили территории вокруг восемнадцати итальянских городов для конфискации. Эти планы неизбежно имели масштабный характер. Подсчитано, что при Филиппах четверть всех граждан призывного возраста сражалась на той или иной стороне. 27 Теперь, с возвращением победителей домой, экспроприация стала обычным делом. Землевладельцы в некоторых из самых плодородных регионов Италии научились бояться появления на своих землях демобилизованных солдат. «Повсюду, на каждом поле, какой беспорядок!» 28 Виллы, сельскохозяйственный инвентарь, рабы – всё это могло быть конфисковано. Чем больше поместье, тем больше возможностей было у землемера, вооружённого своим «безжалостным мерилом» 29, чтобы разделить его и расселить целые участки за раз. Сопротивление было жестоко подавлено. Однако, как правило, обездоленные, подобно голубям перед орлом, знали, что лучше не сопротивляться. Некоторым разрешили остаться арендаторами. Им повезло. Большинству не оставалось ничего иного, кроме как склонить головы перед злом века и покинуть свои украденные дома. «Судьба переворачивает всё с ног на голову».30

Те же призраки воровства и насилия, которые наводили ужас на знать во времена проскрипций, теперь были повсюду в Италии. Хотя они с наибольшей угрозой охотились за процветающими низинами, обильные поливы были не единственным их искушением. На горе Вультуре, где волки всё ещё рыскали по густым лесам, а летом поля выжигались палящими ветрами, скудость почвы не уберегла местных жителей от разорения. Слишком многое было поставлено на карту. Никто, заинтересованный в господстве над Италией, не мог позволить себе пренебречь этим местом. Уже за 250 лет до прибытия на гору Вультуре ветеранов молодого Цезаря римские поселенцы основали колонию на её склоне. Венузия, расположенная на скале между двумя оврагами, служила Риму ключевым передовым форпостом, воротами на юг. В те времена Италия была всего лишь географическим обозначением, сами римляне – лишь одним из множества народов. Другие могли похвастаться не менее самобытными характерами. Были этруски, чьё влияние некогда простиралось за пределы родной Этрурии, вплоть до самого Рима, и чей талант к предсказанию «предзнаменований» – сверхъестественных предзнаменований будущего, открываемых полётом стервятников или пищевым привычкам кур – не имел себе равных. Были марсы, ближайшие соседи римлян в Апеннинах, чьё пение могло заставить змей взорваться. Были самниты, чьи предки в древности были уведены таинственным быком в суровые горные твердыни над Неаполем, и которые более пятидесяти лет, ещё в IV веке до н. э., упорно сопротивлялись натиску легионов на юг. Со временем, однако, они, как и все остальные народы Италии, были сломлены; и постепенно, по мере того как римское господство утверждалось на всём полуострове, итальянцы стали считать себя единой нацией. Венузия, возведённая на страже Аппиевой дороги, ведущей от Самния к Адриатическому морю, начала утрачивать своё первоначальное предназначение. Уверенность, которую она когда-то давала римскому народу, «что она отразит любое вражеское вторжение»31, стала ненужной. Она больше не служила пограничным городом.

Но даже если бы он попал не в те руки, город всё ещё мог представлять угрозу. Молодому Цезарю не требовалась древняя история, чтобы понять это. Ещё в 91 году до нашей эры народ Венузии присоединился к другим италийским народам, от марсов до самнитов, в открытом восстании против Рима. Было провозглашено независимое государство. На его монетах изображался волк, растоптанный быком. Однако, какой бы жестокой ни была война до её окончательного подавления и какой бы сильный страх она ни внушила Риму, само восстание было вызвано не столько ненавистью, сколько пренебрежительной преданностью. Стремлением большинства италийцев было разделить власть Рима, а не уничтожить её. Посетив Венузию, можно было сразу понять, почему. Городские удобства росли повсюду. Бани, акведуки, амфитеатры: всё это стоило недёшево. Итальянцы, будь то солдаты или торговцы, извлекли огромную выгоду из завоевания Средиземноморья своей государыней. Именно поэтому, когда сенат одобрил предложение о признании жителей полуострова полноправными гражданами Рима, восстание быстро подавилось. С этого момента вся Италия стала считаться римской.

К тому времени, как ветераны Филипп прибыли в Венузию, чтобы выселить местных землевладельцев и разделить их поля на аккуратные шахматные наделы, такая идентичность была всем, что осталось у большинства италиков. Пятьдесят лет назад, в результате великого восстания против Рима, многие жители Венузии были порабощены и разбросаны по всему городу. Дети вновь прибывших заполнили ведущую школу города: «устрашающие сыновья устрашающих центурионов».32 Затем, с началом гражданской войны, целое поколение молодых людей было призвано в армию. «Изогнутые серпы были выпрямлены и перекованы в мечи».33 Многие погибли на чужих полях. Те, кто вернулся, сделали это, не имея большой верности, кроме своих товарищей и своих полководцев. Теперь, подобно лезвиям гигантского плуга, землемеры молодого Цезаря прибыли, чтобы снова изрезать Венузию. Немногие обычаи, некогда характерные для этого региона, смогли пережить столь частые разрушения. «Они настолько деградировали, что всё, что когда-то делало их отличительными – различия в языке, доспехах, одежде и так далее – полностью исчезло».34