Сама Ливия к этому моменту была более чем готова к такому шагу. В конце концов, ей было лет двадцать, и время неумолимо шло. Многие аристократки выдавались замуж уже в двенадцать лет. Созревшая дочь была слишком ценным приобретением для знатного человека, чтобы долго откладывать её использование в династических целях. Однако Друз Клавдиан предпочитал не торопить события. Его взгляд был прикован к конкретной цели. На протяжении многих поколений потомки Аппия Клавдия состояли из двух отдельных ветвей. Один из его сыновей, Клавдий Пульхр, стал родоначальником рода, к которому принадлежал сам Друз Клавдий и который в первое десятилетие жизни Ливии так завораживал и ужасал римский народ. Потомки второго сына, Клавдия Нерона, были в целом более скромны в своих достижениях. Последний Нерон, занимавший консульство, сделал это ещё в 202 году, когда Сципион был занят борьбой с карфагенянами. Но что, если обе линии воссоединятся? Достаточно дать Ливии мужа-Нерона, и это приведёт к мощному объединению ресурсов Клавдиев. Поколение, в жилах которого течёт смешанная кровь Пульхри и Нерона, станет поистине грозным. Учитывая нынешние времена, определённо стоило попробовать.

И, по счастливому стечению обстоятельств, подходящий представитель Нерона как раз оказался под рукой. Тиберий Клавдий Нерон был примерно на два десятилетия старше Ливии и имел все шансы на многообещающую карьеру. Он успешно провел гражданскую войну. Верно распознав в Цезаре победителя, он командовал флотом, добился различных почестей и был отправлен по поручению диктатора в Галлию. Теперь, по возвращении в Рим, ему предложила руку Ливия. Тиберий Нерон принял ее. Он также учел кое-что еще: политику своего будущего тестя. С презрением к последовательности, которая отличала его как истинного Клавдия, человек, купавшийся в благосклонности Цезаря, теперь хладнокровно выступил после убийства своего покровителя, чтобы предложить почести его убийцам. Этот резкий поворот событий лишь отчасти касался справедливости и несправедливости самого убийства. Тиберий Нерон устанавливал новый ориентир. Наконец, выйдя из тени Цезаря, самая прославленная династия Рима вернулась. Будущее, как и прошлое, определялось Клавдием.

Однако события уже перевешивали эти надежды. Пока служанки под руководством её матери суетились вокруг Ливии, заплетая её волосы в невероятно сложную «башенную корону»12, которую традиция требовала от невесты, в потустороннем мире зарождались новые, смертоносные новшества. Жених в сияющей белой тоге, прибыв в дом своей будущей жены, пока не подозревал об этом. Опасность, которая могла настигнуть дом знатного вельможи, была слишком зловещей и чудовищной, чтобы даже думать об этом. Дом даже самого скромного римлянина находился под покровительством богов. Именно это определяло его как цивилизованного человека, человека, неразрывно связанного с городом, в котором он жил. «Что может быть священнее дома гражданина, независимо от его сословия, – что может быть более ограждённым всевозможными религиозными охранными сооружениями?»13

На этот вопрос девушка в день своей свадьбы послужила весьма обнадеживающим ответом. Шесть богато украшенных кос, в которые были вплетены волосы Ливии, придавали ей вид девственницы, посвятившей себя служению Весте, богине домашнего очага. Её фата, шафранового цвета, как и фата жрицы Юпитера, была окрашена мастерами теми же тычинками крокусов, которые будущие матери принимали в качестве средства для повышения плодовитости.14 Божественно одобренное сочетание девственности и плодовитости: чего ещё желать жениху? Тиберий Нерон, после свадебного пира, устроенного его тестем, должным образом вырвал Ливию из рук матери и, словно пленницу, повёл её в свой дом на Палатине. Это мнимое похищение невесты отсылало к эпизоду из самых истоков Рима. Когда-то, во времена правления Ромула, когда первые поселенцы города столкнулись с нехваткой женщин, они похитили дочерей соседей, сабинян; и, возможно, именно в память об этом первобытном изнасиловании невеста носила в своей высокой прическе, переплетенной майораном и цветами, единственное острие копья. И все же, хотя «война и конфликты сопровождали самые ранние пары мужчины и женщины в Риме»15, прибытие его новой невесты в дом Тиберия Нерона было встречено не дурными предчувствиями, а шутками, ликованием и аплодисментами. Подобно тому, как украденные невесты первых римлян породили племя героев, так и Ливия, как верили, теперь увековечит род Клавдиев. Она будет делать это как хранительница очага своего мужа, пламя которого разгоралось каждый вечер и разгоралось с каждым новым днем. Как и крепостные стены самого Рима, стены жилища горожанина были неприкосновенны и священны. Когда Тиберий Нерон поднял свою невесту на руки и перенёс её через порог, Консевий, бог зачатия, уже положил глаз на пару. В 42 году до н. э., 16 ноября, Ливия родила сына. Как и его отец, мальчик был назван Тиберием Клавдием Нероном. В этом крошечном ребёнке встретились и соединились все амбиции двух великих династий Клавдиев.

Но слишком поздно. Ещё до рождения сына надежды, приведшие Ливию на супружеское ложе Тиберия Нерона, рухнули. Короткий год их совместной супружеской жизни в Риме стал свидетелем террора, масштабы которого не имели себе равных в истории города. Дни, когда судьба города зависела от борьбы за положение среди влиятельных семей, от их соперничества за магистратуры и почести, были окончательно утеряны. Многие из великих династий Республики не просто оказались в тени, как это случилось с диктатурой Цезаря, но и подверглись чудовищным увечьям. Насилие, обрушившееся на них, было одновременно расчетливым и жестоким. Пока Тиберий Нерон и Ливия беззаботно праздновали свою свадьбу, сторонники убитого диктатора готовились перехватить инициативу самым жестоким образом, какой только можно вообразить. Полтора года манёвров против убийц Цезаря обеспечили им господство над западными провинциями и самим Римом. Затем, однажды ночью в конце 43 года, почти за год до рождения сына Ливии, на Форуме появились побеленные доски. На них были написаны имена людей, обвинённых в предательстве перед Цезарем. За их убийство была обещана награда. «Убийцы должны принести нам свои головы». Среди объявленных вне закона был и отец Ливии. Ещё более удачливым, чем 2300 погибших, был Друз Клавдий, которому, как сообщалось, удалось ускользнуть от охотников за головами и отправиться на восток, где Брут, всё ещё на свободе, был занят набором армий для надвигающейся схватки.

Разумеется, возобновление открытой гражданской войны не заставило себя долго ждать. В начале 42 года защитники памяти Цезаря официально причислили своего убитого покровителя к лику божеств. В последующие месяцы они тратили богатства, награбленные у проскрипционеров, на собственные легионы, прежде чем наконец, к концу военной кампании, переправились из Италии в Грецию. Продвигаясь в Македонию, они столкнулись со своими противниками на равнине к востоку от города Филиппы. Последовали две ужасные битвы. Победа в смертельной схватке в конечном итоге досталась сторонникам Цезаря. Брут пал от собственного меча. Аристократия, уже израненная проскрипциями, понесла второе смертельные потери. «Ни в каком другом конфликте люди с самыми знатными именами не несли столь кровавой потери».17 Среди погибших, павших, подобно Бруту, от собственного меча после битвы, был Друз Клавдиан. Новость достигла Рима несколько недель спустя. Ливия узнала о смерти отца, когда рожала ему внука.

То, что она вообще чувствовала себя в безопасности в Риме, было целиком заслугой скользкого оппортунизма Тиберия Нерона. Чувствуя, куда дует ветер, он позаботился о возобновлении своей прежней преданности теперь уже обожествленному Цезарю. В результате, несмотря на крах отцовского состояния и конфискацию имущества, Ливия смогла родить сына в обстановке, подобающей её положению. Палатин, где Ромул когда-то построил свою соломенную хижину, теперь, пожалуй, был самым элитным районом Рима. Сама хижина, благоговейно поддерживаемая в постоянном ремонте, всё ещё возвышалась над пещерой Луперкала, но в остальном на холме не было ничего, что не кричало бы о её привилегиях. Клавдии, естественно, издавна занимали там видное положение. Именно на Палатине Клодия Метелла устраивала самые модные вечера в Риме, а Клодий, разрушив два и без того внушительных особняка, разместился в роскошной резиденции. Тиберий Нерон, как бы он ни горевал о гибели своего класса в Филиппах, расхаживая по своему великолепному дому, был бы уверен, что принял правильное решение. В конце концов, лучше сменить лояльность, чем потерять свою собственность на Палатине.

Но даже когда его сын рос на руках у повитухи, он понимал, что его состояние теперь шатко. Воспоминания о проскрипциях были ещё свежи в памяти. Шок, поразивший самоуверенность римской элиты, было нелегко сдержать. Нигде, даже в самых элитных резиденциях, больше нельзя было считать себя в безопасности. Первая жертва проскрипций была убита в собственной столовой, в окружении гостей, в самом сокровенном уголке дома. Ворвавшись на свою добычу, солдаты без угрызений совести осквернили это гостеприимное место. Центурион, выхватив меч, обезглавил несчастного хозяина, а затем взмахом клинка предупредил остальных посетителей, что любая суета грозит им той же участью. В ужасе они оставались лежать на месте до поздней ночи, пока безголовое тело медленно коченело рядом с ними, а кровь, пропитавшая диван, пропитала пол. То, что когда-то служило символом величия гражданина – красивый дом, прекрасные скульптуры, бассейн – в период пыла проскрипций превратилось в нечто противоположное: потенциальный смертный приговор. Даже Клавдии научились страшиться ночного стука в дверь. Теперь же, где-то в глубине души, таился страх перед тем, что может за ним последовать: «врывающиеся солдаты, взламывание замков, угрожающие слова, свирепые взгляды, блеск оружия».18

Таким образом, очевидно, что для тех представителей знати, которые пережили резню проскрипций и Филипп, а теперь, спотыкаясь, выбирались из своих убежищ в совершенно изменившийся политический ландшафт, потребность в достижении постоянного соглашения со своими новыми повелителями была отчаянной. Три человека претендовали на право править миром, мстя за Цезаря. Их договор не был, в отличие от первоначального триумвирата, смутным соглашением, традиционным для римских влиятельных фигур, а чем-то гораздо более революционным: формальным предоставлением абсолютной власти. Юридически целью триумвиров было «восстановление Республики», но этот красивый лозунг никого не обманывал. Лидеры цезарианцев не проливали кровь лишь для того, чтобы отречься от своего с трудом завоеванного господства. После Филипп единственное сопротивление им оставалось на Сицилии, где сын Помпея Секст установил разбойничий пиратский режим. В остальном власть триумвирата была абсолютной. Однако её существование вряд ли можно было считать само собой разумеющимся. Триумвиры, как всем было прекрасно известно, имели привычку ссориться. Римская высшая элита, стремясь поставить своё состояние на прочный фундамент, столкнулась с потенциально решающим выбором: кого из членов триумвирата поддержать.

Одного можно было сразу же сбросить со счетов. Марк Эмилий Лепид был старым соратником Цезаря, чья безупречная родословная и широкий круг связей не могли скрыть его посредственности. Разжалованный в дозор Италии во время Филиппийской кампании, он уже был на пути к отставке. Это оставило Рим и его империю, по сути, разделенными между двумя совершенно разными военачальниками. Один из них, как и Лепид, был вельможей с блестящим происхождением и доказанной преданностью Цезарю: не кто иной, как консул, бежавший с Луперками, Марк Антоний. Несмотря на его роль в проскрипциях, многие в римской элите не могли не восхищаться им. При Филиппах именно доблесть Антония как полководца принесла победу. Среди кровавой бойни на поле боя он сорвал с себя плащ и накинул его на тело Брута. Находчивость, предприимчивость и щедрость – его добродетели всегда были по душе римскому народу. Возможно, он и был триумвиром, но Антоний, по крайней мере, давал своим бывшим пэрам уверенность в своей близости.

Чего нельзя было сказать о его партнёре по мироуправлению. Пожалуй, ничто не служило лучшим примером потрясений и потрясений, постигших римский народ после убийства Цезаря, чем приход к власти человека, урождённого Гая Октавия. Его величие служило горьким упреком для изуродованной аристократии. Его происхождение было настолько туманным, что враги могли обвинить одного из его прадедов в том, что он был «освобождённым рабом, верёвочным мастером»19, а другого – африканским парфюмером, ставшим пекарем, – и им поверили.*5 Его детство прошло не на высотах Палатина, а в пыльном городке Велитры, примерно в двадцати милях от Аппиевой дороги.*6 Его короткая карьера состояла из постоянных и беспощадных нападок на самые священные традиции Республики. Через восемь месяцев после убийства Цезаря, в возрасте девятнадцати лет, он организовал неудавшийся военный переворот. Десять месяцев спустя он вторгся в Рим во главе частной армии. Будучи консулом, когда ему ещё не было двадцати, законно назначенным триумвиром и командующим вместе с Антонием девятнадцати легионов при Филиппах, никто в истории его города не завоевал себе такую власть так быстро и в таком молодом возрасте. Ни мораль, ни соображения милосердия не были ему помехой. Пока Антоний с скорбью смотрел на своего павшего противника на поле битвы при Филиппах, его юный коллега не пролил ни слезинки. Вместо этого, приказав обезглавить тело Брута, он отправил его голову в Рим. Там, с подчеркнутой символичностью, её поместили у подножия статуи, на месте смерти Цезаря.20

«Злоба тех, кто строил заговор против нас и погубил Цезаря, не может быть смягчена добротой». 21 Этими словами триумвиры оправдывали своё одобрение убийства и гражданской войны. Для Гая Октавия обязанность отомстить за Цезаря давала ему особую свободу действий. Накануне битвы при Филиппах он публично поклялся построить в Риме храм Марсу Мстителю: тем самым он заявил, что участие в гражданской войне для него не преступление, а срочный и благочестивый долг. Этот молодой человек был внуком сестры диктатора, но он также представлял собой нечто гораздо большее. Цезарь, наделённый даром находить таланты и не имевший законного сына, перед смертью решил усыновить Октавия своим наследником. Конечно же, это была та же тактика, которая привела к усыновлению отца Ливии Ливием Друзом: совершенно законное проявление извечной борьбы римской знати за сохранение своего происхождения и опутывание сверстников липкими сетями обязательств. Усыновление Цезарем, однако, дало Октавию непревзойденное преимущество. Неуклюжий восемнадцатилетний юноша из Велитр был удостоен двух бесценных наследств: состояния своего двоюродного деда и своего престижа. Деньги Цезаря даровали ему легионы, а его имя – auctoritas. Эти дары были настолько весомы, что пробудили в юном Октавии амбиции, о которых ни один молодой римлянин, начинающий карьеру, не мог и помыслить: добиться единоличного и постоянного господства. Когда впоследствии подтвердилось, что комета, увиденная над Римом, действительно была душой его приемного отца, устремляющейся в небеса, его наследие стало еще более внушительным. Молодой человек, некогда известный как Гай Октавий, теперь мог претендовать на звание, обладавшее почти сверхчеловеческим величием. Хотя его враги с удовольствием называли его «Октавианом», сам он презирал это имя. Он не просто называл себя Цезарем, но и настаивал на том, чтобы его называли Цезарем Divi Filius – «Сыном Бога».