И, возможно, даже больше, чем Рим. В тревожные дни и недели, последовавшие за убийством Цезаря, на небе проступали признаки, казалось бы, космической катастрофы. Дни начали темнеть. Солнце скрылось за синяками и фиолетовым мраком. Некоторые, как Антоний, считали, что оно в ужасе отворачивает свой взор «от гнусного зла, причиненного Цезарю».39 Другие, более мрачно, страшились возмездия за преступления всей эпохи и наступления вечной ночи. Эти тревоги еще больше усилились, когда комета была замечена горящей в небе семь дней подряд.*5 Что это означало? И снова мнения разделились. Уже сразу после смерти Цезаря толпы разгневанных скорбящих установили ему алтарь на Форуме; и теперь, когда огненная звезда пронеслась по небу, всё больше укреплялось убеждение, что душа убитого диктатора возносится на небеса, «чтобы быть принятой духами бессмертных богов». Другие, однако, не были убеждены. Кометы, в конце концов, были пагубными существами. Читатели будущего, искушённые в толковании подобных чудес, не сомневались, что это знак ужасного предзнаменования. Проходила эпоха, мир приближался к своему концу. Один прорицатель, предупреждая, что человечеству запрещено знать весь масштаб быстро надвигающихся ужасов и что раскрытие их будет стоить ему жизни, всё же изрёк свои предсказания – и тут же упал замертво на месте.

Тем временем в Риме, в лагерях легионеров и в городах по всей империи суровые мужчины произносили красивые слова и методично планировали войну.

А волки в высоких городах оглашали ночи своим воем.

*

*1 Два историка, Марк Октавий и Лициний Мацер, утверждали, что насильником был дядя девушки, который затем, «чтобы скрыть результат своего преступного деяния», убил свою племянницу и отдал ее новорожденных близнецов свинопасу.

*2 Ликторы не носили топор в пределах самого Рима. Это символизировало право граждан обжаловать смертные приговоры.

*3 Первоначально статуя изображала коня Александра. Цезарь привёз её в Рим из Греции и заменил голову Александра своей.

*4 Варрон, самый учёный из римских учёных, объяснял, что волчица отождествлялась с богиней по имени Луперка. На латыни «lupa pepercit» означало «волчица пощадила их».

*5 Не менее девяти источников, упоминающих эту комету, датируют ее появление неделей погребальных игр Цезаря, что, если это правда, неизмеримо усилило бы ее влияние.

2

НАЗАД В БУДУЩЕЕ

Прилив в делах человеческих

В конце января, за полтора десятилетия до того, как душа убитого Цезаря пронеслась по небесам Рима, родилась девочка, которой суждено было стать богиней.1 Ещё в утробе матери бессмертные бдительно следили за ней. Беременность была делом опасным. Только сверхъестественный надзор мог гарантировать успех. С самого момента зачатия нерождённый ребёнок рос под защитой череды божеств. Когда она наконец появилась на свет из скорченной матери, повитуха подняла её на руки, омыла от крови и впервые дала ей вкусить молока, за её развитием всё ещё наблюдали богини: Левана, Румина, Потина.*1

Однако боги больше не были одиноки в решении вопроса о выживании младенца. «Десять долгих месяцев томительного ожидания»2, выстраданных её матерью, закончились – и теперь девочка перешла во власть отца. Римлянином рождались, а не рождались. В первую неделю жизни ребёнок был безымянным, бесправным существом, «скорее растением, чем человеком», пока не перерезали пуповину3. Признают ли её за это время или выгонят и оставят умирать – решал её отец, и только он. Ни один мужчина в мире не обладал такой властью над своим потомством, как римлянин*2. Абсолютная власть, в которой отказывали консулу, легко передавалась детьми отцу. Сын мог достичь совершеннолетия, жениться, добиться величайшей славы и почёта, и всё же оставаться под patria potestas, «отцовской властью». Власть отца над ребёнком была буквально вопросом жизни и смерти. Однако это не означало, что она широко применялась. Как раз наоборот. В римском идеале воспитания абсолютная власть сочеталась с милосердием, терпением и преданностью. «Какой отец, в конце концов, спешит лишить себя собственных конечностей?»4 Даже избавление от нежеланного новорожденного, хотя и совершенно законное, обычно было окутано тайной. Оно говорило о бедности, супружеской измене или, возможно, об уродстве ребенка. Неизменно это было предметом позора.

Однако в тот январь отказа не последовало. Через восемь дней после рождения девочки, на церемонии, которая сочетала торжественные ритуалы очищения с радостным празднованием, ей наконец дали имя: Ливия Друзилла.*3 Ее отец вполне мог позволить себе вырастить ее. Марк Ливий Друз Клавдиан мог похвастаться именем, не уступающим ни одному другому в Риме. От своего отца, известного своими принципами государственного деятеля, который в свое время был главным защитником бедняков в городе, он унаследовал связи, охватывающие всю Италию.5 Имя «Ливий Друз» во времена потрясений и гражданских конфликтов имело значительный вес. Однако оно было не единственным, которое унаследовала маленькая Ливия Друзилла. В Риме, где великая игра династического соперничества заключалась как минимум в заключении союзов в равной степени с подавлением соперников, усыновление было широко распространенной тактикой. Считалось совершенно законным, что сын искусного политика был приёмным, а не родным – и таким человеком был Друз Клавдиан. Об этом свидетельствовала его фамилия. Хотя формально он и был сыном Ливия Друза, он не утратил памяти о доме, в котором родился. То, что его называли «Клавдиан», выделяло его не просто как приёмного, но и как потомка семьи, столь же знаменитой и влиятельной, как и любая другая в Риме.

Слава Клавдиев была столь же древней, как и сама Республика. Аттий Клауз, основатель династии, переселился в Рим из Сабинских гор, расположенных в нескольких милях к северу от города, всего через пять лет после изгнания Тарквиния Гордого. Меньше чем через десять лет он стал консулом. С этого момента Клавдии не переставали доминировать в списках магистратов Республики. Поразительно, но им даже удалось добиться пяти диктатур. Имя самого прославленного из них Клавдиев, железного новатора и реформатора по имени Аппий Клавдий «Слепой», было отмечено на всех равнинах и долинах Италии. В 312 году до н. э., когда Республика стремилась укрепить свой всё ещё шаткий контроль над полуостровом, он приказал построить мощную дорогу на юг от Рима. Известная как Аппиева дорога, она в конечном итоге была продлена до Брундизия, крупного порта на «каблуке» Италии, служившего воротами на Восток. Это инженерное достижение, причал, связавший Рим с его богатейшими провинциями, было именно тем достижением, которое, по мнению иностранных наблюдателей, лучше всего иллюстрировало «величие его империи».6 Кто такие были Клавдии, чтобы не соглашаться?

В кровожадной борьбе за магистратуры, составлявшей суть политической жизни Рима, обладание самой знаменитой дорогой в мире именем предка было бесценной рекламой. Власть Клавдиев над народом была огромной и самоподдерживающейся. Слава на войне и расточительность в мирное время сохраняли их имя неувядаемым. Аттий Клауз, прибыв в Рим в первое десятилетие Республики, привёл с собой большую группу клиентов, и эта власть покровительства, разраставшаяся в последующие века, превратилась для Клавдиев в непревзойдённую машину побед на выборах. Паутины обязательств опутывали поколения. Будь то услуга, оказанная семье, находящейся в расцвете сил, или акведук, построенный на благо всего Рима, Клавдии обладали редким талантом делать предложения, от которых другие не могли отказаться. Это делало их nobilis, «известными». Людям из более скромного происхождения, для которых такие знатные люди, как Клавдии, были практически непреодолимым препятствием на пути к собственному возвышению, оставалось лишь кипеть от злости. Блеск знати вызывал в равной степени зависть и негодование: «Всё, что нужно тем, кто родился в знатных семьях, — это спать, чтобы римский народ одарил их всевозможными благами».

Однако это было преувеличением. Благородство давало преимущества, но оно также влекло за собой жестокое давление. Никто не становился сенатором, а тем более консулом, по праву рождения. Даже Клавдии должны были побеждать на выборах. Мальчики, воспитанные на рассказах об Аппии Клавдии, едва ли могли не чувствовать чудовищного бремени ожиданий. И не только мальчики. Девочек тоже строго учили исполнять свой долг перед предками. Естественно, не могло быть и речи о том, чтобы они когда-либо баллотировались на консульство, командовали армией или строили дорогу. Как женщины, они не имели никаких политических прав. И всё же от них тоже ожидалось, что они будут стремиться к чему-то. Виртус был не только для мужчин. Девушка, стоя в коридоре отцовского дома и видя восковые маски своих предков, подвешенные к стене, со стеклянными глазными яблоками, пустым и непроницаемым взглядом, с пугающе реалистичным обликом, была не менее подвержена их примеру, чем мальчик.

Анналы династии Клавдиев были полны деяний женщин. Одна из них, девственница, посвятившая себя служению Весте и потому священная, бесстрашно ехала в колеснице отца, защищая его от врагов, желавших его низвергнуть; другая, стремясь продемонстрировать «свою добродетель самого старомодного сорта»8, сделала это с большим успехом, в одиночку подтянув лодку вверх по Тибру. Однако демонстрация своей добродетели – это не всё, чего ждала юная Ливия во взрослой жизни. В течение десятилетий, предшествовавших её рождению, в статусе знатных женщин произошли незначительные изменения. Если раньше они переходили во власть мужа после замужества, то теперь всё чаще находились под опекой patria potestas. Преданность римской жены оставалась прежде всего верностью отцу. Матрона Клавдиев, обладавшая стальной самоуверенностью, которая издавна была неотъемлемой частью её семьи, редко довольствовалась лишь декоративной ролью. Вместо того чтобы покорно служить придатком мужа, она, как правило, руководствовалась определёнными целями. Даже когда её братья важничали и суетились на публичной сцене, она могла быть закулисным игроком. Она, как и многие сенаторы, была в центре событий. Даже бывший консул, получив пощёчину от женщины высокого положения, мог почувствовать себя обязанным придержать язык.*4

В первое десятилетие жизни Ливии авторитет этого сословия всё ещё имел большое значение. Чудовищные тени, отбрасываемые Помпеем и Цезарем, не только не устрашали их, но и лишь поощряли в Клавдиях оппортунизм, считавшийся чрезмерным даже по меркам того времени. Глава семьи, Аппий Клавдий Пульхр, был неумолим и бесстыден в своём стремлении к интересам Клавдия. Убеждённый, что только боги заслуживают его уважения, он одержимо предавался оракулам и потрохам животных, обращаясь с согражданами с таким высокомерием и алчностью, что стал притчей во языцехом. Получив накануне гражданской войны поручение провести реформу Сената, он изгнал многих своих коллег за пороки, самым ярким примером которых, как не преминули указать его яростные оппоненты, он сам неизменно являлся. Однако даже его наглость не могла сравниться с наглостью его младшего брата. Сочетая высокомерие и демагогию с новаторским эффектом, Публий Клодий принес гангстеризм в самое сердце Рима. Страстно преданные ему военизированные формирования обосновались на Форуме, угрожали его соперникам и даже в какой-то момент взяли за правило скандировать клевету на мужественность Помпея. Тем временем, пока уличные банды Клодия бродили по городу, его сестры шныряли, как беспокойные кошки, от брака к браку, творя собственную магию в семейном деле. Старшая, темноглазая и блестящая Клодия Метелли, была бесспорной королевой римского шика. Смешанные преданность и страх, которые она внушала своим поклонникам, были подходящей мерой репутации, завоеванной ее семьей перед лицом господства Помпея и растущей мощи Цезаря. «Когда их обижают, они негодуют; когда их злят, они набрасываются; Когда их провоцируют, они сражаются».9 Даже в атмосфере кризиса, предшествовавшей переходу через Рубикон, сила Клавдиев сохраняла свою угрожающую притягательность.

Тем не менее, это имело свою цену. В эпоху господства выскочек-военачальников свирепость, необходимая Клавдиям для сохранения своего первенства предков, вызывала тревожные и скандальные ноты. Наследие, за которое они боролись, не могло не оказаться запятнанным ею. Гордость Клавдиев за свой род всё больше представлялась их противниками как нечто гораздо более зловещее: «вневременное и врождённое высокомерие».10 Античные Клавдии с прежде безупречной репутацией стали изображаться хронистами в мелодраматических тонах как насильники и потенциальные цари. Достижения контрастировали с чудовищными преступлениями. Давно забытые скандальные фигуры приобрели новую, кричащую известность. Например, против сурового благочестия строителя Аппиевой дороги выступал его внук, который, узнав накануне морского сражения, что священные куры не будут есть, приказал сбросить их в море. «Если они не хотят есть, пусть пьют», — презрительно произнес он и тут же потерял свой флот. Затем была его сестра, которая, задержанная во время поездки по улицам Рима толпой горожан, пронзительным голосом сокрушалась, что ее брата нет рядом, чтобы потерять второй флот. Чудовища наглости, подобные этим, в эпоху Клодия и его сестер все более гротескно представали в общественном воображении. Никто не мог отрицать размах и масштаб доблести Клавдиев; но все чаще история семьи представлялась их врагами как летопись тьмы, а не только света. Казалось, на каждого благодетеля римского народа находился Клавдий, попиравший и растоптавший их.

Лучше высокомерие, могли бы возразить сами Клавдии, чем посредственность. Однако даже они, когда в 49 году огненная буря гражданской войны наконец обрушилась на Рим, обнаружили, что не могут сохранить свою традиционную независимость действий. Уже за три года до перехода Цезарем Рубикона, Клодий был убит в драке на Аппиевой дороге. Аппий Клавдий, разрываясь между поддержкой Помпея и поддержкой Цезаря, отчаянно искал наставления у богов, а затем решил свою дилемму, умерев прежде, чем битва состоялась. Отец Ливии, который к моменту её рождения был сторонником Цезаря, не высовывался, тихо лелея негодование по поводу всё более чрезмерного господства своего бывшего покровителя. Когда диктатора убили, Друз Клавдиан публично одобрил этот поступок. Убеждённость убийц Цезаря в том, что, убив его, они вернули на ноги освященный веками политический порядок Рима, словно была рассчитана на Клавдиана. Однако времена оставались смутными. В конце концов, небо было тёмным, и комета сияла в небе. Ничто нельзя было принять как должное. Только бережно используя все свои силы, Клавдианы могли надеяться вернуть себе законное место в делах римского народа. Во всяком случае, так понимал ситуацию Друз Клавдиан. Соответственно, он составил план. Он собирался выдать свою дочь замуж.