Однако разрушение, постигшее Рим, нельзя было оценить только по числу потерь. Неисчислимый ущерб был также нанесён жизненно важным органам государства. Сам Цезарь, чей гений был совершенно несентиментальным, понимал это яснее, чем кто-либо другой. Республика, как он неосторожно усмехнулся в момент, была «просто названием – без формы и содержания». 27 Тем не менее, даже сделав себя неоспоримым хозяином римского мира, он всё же был вынужден действовать осторожно. Чувства его сограждан были оскорблёны не на шутку. Многие, среди бурного упадка эпохи, цеплялись за утешение, дарованное им наследием прошлого, словно утопающие за плавающий мусор.

Вернувшись в Рим с полей сражений в Испании, Цезарь, как и следовало ожидать, решил решить эту проблему деньгами. Он очаровывал римский народ зрелищными развлечениями и обещаниями грандиозных проектов. Устраивались публичные пиршества, на которых тысячи и тысячи граждан щедро угощались вином и едой; кавалькада слонов громыхала по ночам с горящими на спинах факелами; был составлен план изменения русла Тибра. Тем временем Цезарь старался умиротворить своих врагов в Сенате – которых не так-то легко купить – яркими демонстрациями прощения. Его готовность прощать оппонентов, поддерживать их в магистратурах и льстить им военными должностями была предметом удивления даже для его самых заклятых врагов. Он милостиво приказал восстановить те же самые статуи Помпея, которые были свергнуты и разбиты его сторонниками.

Однако в этом же проявлении милосердия было нечто большее, чем просто отголосок того, что заставляло столь многих его сверстников негодовать и ненавидеть его. Он мог быть милосердным, но милосердие было истинной добродетелью господина. Цезарь не чувствовал необходимости извиняться за своё господство. Проницательный ум в сочетании с привычками, выработанными долгими достижениями и властью, убеждали его, что только он способен разрешить, казалось бы, неразрешимый кризис. Традиции Республики, пронизанные презумпцией невинного господства над соотечественниками, явно трудно было согласовать с этим убеждением. Цезарь завоевал власть над Римом не для того, чтобы теперь делить её с людьми, которых презирал. Соответственно, стремясь скрыть то, что в противном случае рисковало показаться откровенно деспотичным, он сделал то, что неизменно делали римские политики, какими бы радикальными или смелыми они ни были, сталкиваясь с вызовом: он обратился к прошлому. Там, в почтенном сундуке с хламом Республики, гнил прецедент, потенциально вполне подходящий Цезарю. Положение, позволяющее гражданину осуществлять верховную власть над римским народом во время кризиса, фактически уже существовало. Должность называлась «диктатор». Цезарь должным образом отряхнул её. Требовалась лишь одна корректировка, чтобы подогнать диктатуру под его требования: древний принцип, предписывавший, что ни одному гражданину не следует доверять её более шести месяцев, естественно, пришлось отменить. Ещё до отъезда в Испанию Цезарь был назначен на эту должность на десять лет. В начале февраля 44 года он сделал ещё один шаг вперёд. Постановлением Сената он был назначен «пожизненным диктатором».

Здесь для граждан, надеявшихся на возрождение древних добродетелей своего народа и заживление ран гражданской войны, наступило зловещее и леденящее душу событие. Возможно, новая должность Цезаря и была функциональной, но именно это делало её столь зловещей. Пагубным это было не только для диктатора, чьи перспективы достижения политических высот теперь были окончательно заблокированы до смерти или смещения Цезаря. Также были и все те, кто остался нервным и растерянным из-за бедствий, обрушившихся на их город. Вечная диктатура, в конце концов, подразумевала вечный кризис. «Римский народ, которым бессмертные желают править миром, порабощён? Невозможно!»28 И всё же это было очевидно. Милость богов была утрачена. Золотые нити, связывавшие настоящее с прошлым, казалось, оборвались. Провидение, даровавшее Риму величие, теперь вдруг показалось несущественным и иллюзорным, а сам город, этот оплот империи, уменьшился. Постоянная диктатура лишила римский народ того, что с тех пор, как Ромул впервые поднялся на Палатин, казалось его неотъемлемым правом: уверенности в себе.

Даже сам Цезарь, пожалуй, был охвачен определённой тревогой. Как бы он ни презирал Республику и её традиции, он не пренебрегал аурой чудес, окружавшей его город. За зданием Сената и многолюдным Форумом он использовал богатства, награбленные в Галлии, чтобы построить стройный второй форум; и здесь, в центре самого передового городского развития, он открыл портал в сказочную предысторию Рима. Храм, облитый ярчайшим мрамором, здание, в блеске которого застыли завораживающие и первобытные отблески. Когда-то, до Республики, до монархии, даже до самих Рема и Ромула, жил троянский царевич; и этот троянский царевич был сыном Венеры, богини любви. Энею, как и подобает человеку с бессмертной кровью в жилах, боги доверили поистине великую судьбу. Когда Троя после десятилетней осады наконец пала перед греками и сгорела в огне, Эней не дрогнул. Подняв на плечи своего престарелого отца, бывшего любовника Венеры, и собрав толпу таких же беженцев, он бежал из горящего города. В конце концов, после многочисленных приключений, он и его отряд троянских авантюристов прибыли в Италию. Здесь он пустил новые корни. Именно от Энея происходила мать Рема и Ромула. Это означало, что римляне также считались его потомками – «Энеадами».29 Новый храм Цезаря, посвященный божественной матери троянского царевича, был для его измученных и деморализованных соотечественников возможностью удостовериться в своей великолепной родословной.

Это было нечто большее. Венера, по мнению Цезаря, была его прародительницей вдвойне – его прародительницей. Его семья, Юлии, претендовала непосредственно на её род. Сын Энея, сообщали они, называл себя Юлом: генеалогическая деталь, которую они, естественно, считали решающей. Другие были не столь уверены. Даже те, кто открыто не оспаривал это, склонялись к агностицизму. «В конце концов, как можно с уверенностью утверждать, что произошло, находясь в таком отдалении?»30 Сам Цезарь, однако, со своим храмом Венеры Прародительницы, не терпел никаких возражений. Римляне были избранным народом, а он – окончательным римлянином.

То, что Цезарь действительно был человеком, чьи таланты превосходили «узкие рамки, свойственные человеку»31, и чья энергия, какой бы чудовищной она ни была, обладала почти божественной силой, было истиной столь очевидной, что даже самые заклятые враги не могли её отрицать. Храм Венеры Прародительницы, словно зеркало, отражающее и самого Цезаря, и ушедшую эпоху, когда боги спали со смертными, зловеще размывал границу между ними. Подойдите к его ступеням, и вы увидите, рядом с ровным плеском двух фонтанов, бронзовую статую его коня.*3 Этого замечательного коня, чьи передние копыта были точь-в-точь как человеческие, мог оседлать только герой – и, конечно же, «он отказывался позволить кому-либо другому сесть на него».32 А внутри храма, сверкая среди теней, ждало напоминание о другом эпическом эпизоде карьеры Цезаря. В 48 году, в разгар гражданской войны, он встретился с правительницей единственной греческой монархии, которой Республика позволила существовать в условиях номинальной, пусть и урезанной, независимости: Клеопатрой, царицей Египта. Цезарь, не смотревший дарёному коню в зубы, тут же сделал её беременной. Этот подвиг, вызвавший нескончаемые похотливые усмешки его врагов, теперь предстал перед храмом в его истинном, славном свете. Именно поэтому, разделяя храм Венеры Прародительницы со статуей самой богини, стояла позолоченная бронзовая статуя Клеопатры. Подобно тому, как Эней, отец римского народа, жил в эпоху, когда герои по праву спали с царицами среди потрясений великих войн и крушения государств, так же, как выяснилось, поступали и современники Цезаря. Хотя он был диктатором, он также представлял собой нечто большее. Пренебрежительное отношение к Республике, по его собственному мнению, делало его лишь более, а не менее древним. Оно утвердило его в роли героя древнего эпоса.

15 февраля, через несколько дней после назначения Цезаря «пожизненным диктатором», появилась прекрасная возможность проверить это утверждение. Дата была знаменательной, одновременно радостной и тревожной. Столь же адреналиновая, как и любая другая дата в римском календаре, она одновременно была преследуема мертвецами, которые, как известно, отмечали этот праздник, вставая из могил и бродя по улицам. Толпы на него собирались рано. Люди толпились на Форуме или собирались на дальней стороне Палатина, под пещерой, где Рема и Ромула когда-то давно вскормила волчица: «Луперкал».*4 У входа в пещеру, под ветвями священной смоковницы, стояли, дрожа от зимнего ветра, умащенные маслом мужчины, известные как луперки, обнаженные, за исключением набедренной повязки из козьей шкуры. Из козьей кожи были сделаны и ремни, которые они держали в руках, и женщины в толпе внизу, многие из которых были раздеты до пояса, неизменно краснели, видя, как ими машут в их сторону. Естественно, требовалось определенное телосложение, чтобы носить набедренную повязку, особенно в феврале. Большинство мужчин, конечно же, были статными молодыми. Но не все. Одному из луперков было почти сорок – и он был консулом, к тому же. Зрелище магистрата римского народа «голым, умащенным и пьяным»33 было способно ужаснуть всех, кто заботился о достоинстве Республики. Не то чтобы самого консула это особенно заботило. Марк Антоний всегда любил дергать за носы встревоженных. По-прежнему мужественно красивый, даже в среднем возрасте, он был человеком, который ценил свои удовольствия. Но что еще важнее, у него был наметанный глаз на победителей. Антоний так хорошо служил Цезарю в Галлии и во время гражданской войны, что стал его главным помощником. Теперь ему предстояло оказать ещё одну услугу. Антоний знал, что Цезарь ждёт его на другом склоне Палатинского холма, восседает на золотом троне на Форуме. Значит, времени на раздумья не было. Всё было готово. В жертву принесли коз и собаку. Их кровью помазали лбы двух мальчиков и тут же стерли; мальчики, как и положено, разразились диким смехом. Пора идти. Пора праздновать Луперкалии.

Когда мужчины в коротких набедренных повязках расступились от Луперкаля и побежали по отрогам Палатина, их путь глубоко погрузил их в тайны прошлого их города. Спеша, хлеща полуобнажённых женщин, стегая их козьими ремнями с такой силой, что на шрамах оставалась кровь, Луперки действовали повинуясь оракулу, данному два столетия назад. «Священный козёл должен войти в матерей Италии». 34 В противном случае каждая беременность была обречена на мертворождение. Вот почему на Луперкалиях женщины добровольно предлагали себя плети. В конце концов, лучше разорванная кожа, чем проникновение козла другого вида. И всё же истоки Луперкалий были гораздо древнее оракула. Вбежав на Форум, луперки приблизились ко второй смоковнице, которая обозначала политический центр города, открытое пространство, где римский народ традиционно собирался на собрания: Комиций. Здесь стояло здание Сената; и здесь, при основании Республики, впервые была воздвигнута ораторская трибуна – Ростра. Уже тогда Комиций был сказочно древним. Некоторые утверждали, что смоковница, стоявшая рядом с Рострой, – та самая, под которой волчица вскормила Рема и Ромула, чудесным образом перенесенная сюда с Палатина чудотворцем еще во времена царей. Эта суматоха была показательной. Воспоминания римского народа о своем прошлом представляли собой водоворот парадоксов. Теперь, когда луперки перебегали с одним смоковным деревом на другое, перекинув свои козьи шкуры, эти же парадоксы с захватывающим видом воплощались в жизнь. В день, когда человеческое смешалось с волчьим, плотское со сверхъестественным, терзаемый тревогой Рим времен диктатуры Цезаря с призрачным городом царей, кто мог сказать, что может не произойти?

Антоний, бежавший вместе с остальными луперками по всему Форуму, остановился перед Комицием. Здесь тоже рабочие Цезаря были заняты. Место, где стояло здание Сената, сгоревшее во время бунта восемь лет назад, всё ещё было покрыто строительными лесами. Другие памятники, многие из которых были невероятно древними, были сровнены с землёй, чтобы освободить место для сверкающего ровного пола. Ростра, снесённая вместе со многим другим, была восстановлена, полностью украшенная стильной полихромной облицовкой. Именно здесь, когда Антоний приблизился к ней, сидел и ждал Цезарь. Диктатор римского народа, он, как и следовало ожидать, председательствовал на Луперкалиях, восседая на троне среди строительных работ и сияющего мрамора, публично демонстрируя свою решимость обновить государство. Это, конечно, не означало, что он намеревался установить его на совершенно новом фундаменте – совсем наоборот. Какой день может быть лучше Луперкалий, когда римская молодёжь бежала, словно волки, чтобы напомнить римскому народу, что истоки его истории гораздо древнее Республики? В знак этого сам Цезарь прибыл на праздник в древнем одеянии городских царей: пурпурной тоге и сапогах до икр из эффектной красной кожи. И вот Антоний, добравшись до Комиция, остановился прямо перед диктатором, подошел к Ростре и протянул всё необходимое для завершения ансамбля: высший символ монархии – диадему, увитую лаврами.

Этот жест был встречен несколькими бессвязными аплодисментами. В остальном всё было гробовым молчанием. Затем Цезарь, помолчав, оттолкнул диадему — и Форум разразился бурными овациями.

Антоний снова навязал диадему диктатору; диктатор снова отказался. «Итак, эксперимент провалился». 35 И Цезарь, поднявшись на ноги, приказал преподнести диадему Юпитеру – «ибо у Рима не будет другого царя». 36

Он был прав. Несмотря на очевидные недостатки своего потрепанного политического строя и несмотря на многочисленные бедствия, превратившие Республику в сломленное, кровоточащее существо, римский народ никогда не позволит смертному править им как царю. Это слово оставалось тем, которое они «не могли даже вынести».37 Цезарь, претендуя на постоянную диктатуру и настолько оттеснив своих коллег-сенаторов, подписал себе смертный приговор. Ровно через месяц после праздника Луперкалий, 15 марта, или «ид», он был сражён градом кинжалов на заседании Сената. Главарем заговора и его совестью был Брут, потомок человека, изгнавшего Тарквиния и положившего конец монархии. Брут и его сообщники-убийцы, убившие Цезаря во имя свободы, свято верили, что его смерти будет достаточно для спасения Республики. Другие, более проницательные, были в большем отчаянии. Они опасались, что убийство Цезаря ничего не решило. «Если человек его гения не смог найти выход, — вопрошал один из таких аналитиков, — то кто найдёт его сейчас?»38 Что, если у кризиса нет решения? Что, если сам Рим погиб?