Нет ничего более эфемерного, чем такая красота. Подобно весенним цветам, она дарила наслаждение, которое становилось ещё слаще от своей мимолётности. Именно это качество делало юношей с изысканной внешностью предметом роскоши. Подобно устрицам из Лукрина, они высоко ценились покупателями именно потому, что были так быстро разлетались. Работорговец, отчаянно желавший сохранить ценность своего товара, мог использовать муравьиные яйца, чтобы замедлить рост волос под мышками юноши, и кровь из яичек ягнят, чтобы сохранить гладкость его щёк; владелец, вместо того чтобы смириться с тем, что драгоценный кавалер достиг половой зрелости, мог нарядить его девочкой «и сохранить его безбородым, приглаживая его волосы или выщипывая их с корнем».90 Однако суровая правда заключалась в том, что существовал лишь один надёжный способ сохранить весеннюю красоту юноши, и Нерон им, как следует, воспользовался.

Спор, как он прозвал свою жертву, «Спанком». Даже высмеивая традиционные ценности, Нерон оставался в достаточной степени римлянином, чтобы находить евнухов своего рода шуткой. Если не столь зловещими, как галлы, кастрация которых была произведена ими самими, мальчики, кастрированные по приказу своих хозяев, тянулись за ними безошибочно узнаваемым ароматом контркультуры. Мягкие, бесплодные и неизгладимо связанные с гаремами восточных деспотов, они вряд ли могли меньше соответствовать суровым добродетелям римской мужественности — что, конечно же, для тех, кто следил за модой, было как раз тем, что нужно. Меценат, управляя Италией во время кампании при Акции, шокировал консерваторов, появившись на публике в сопровождении двух евнухов; Сеян, подкрепляя ненависть моралистов к нему, владел одним экземпляром под названием «Мальчик-Игрушка», чья рекордная цена даже спустя десятилетия всё ещё вызывала изумление. 91 Нерон же, по своей неизменной привычке, зашёл чуть дальше, шокируя уважаемое мнение. Да, Спор был кастрирован, чтобы сохранить красоту, но это была не единственная причина его кастрации. В конце концов, Нерон стремился переспать не с евнухом, а со своей покойной женой. Он хотел вернуть Поппею Сабину.

Итак, это имя было дано ее двойнику. В качестве наставницы на пути к становлению августой Спор получил женщину высокого ранга по имени Кальвия Криспинилла, чьи навыки в качестве гардеробщицы вряд ли можно было превзойти. Модная и аристократичная, она также заслужила себе дурную славу «наставницы Нерона в сексуальных наслаждениях».92 Доставленный в руки Кальвии, Спор был должным образом облачен в одежды Поппеи, его волосы были уложены в ее излюбленном стиле, а на лице нанесен ее фирменный набор косметики. «Всё, что он делал, он должен был делать как женщина»93 – и к тому же жена Цезаря. Пока Нерон путешествовал по Греции, Спор путешествовал вместе с ним, несомый в носилках августы и сопровождаемый шумной свитой служанок. Оставалось только одно, чтобы завершить преображение. Свадебные церемонии, устроенные во время пребывания Нерона в Греции, прямо-таки кричали о преданности традиции. Невесту, укрытую шафрановым покрывалом, Тигеллин отдал замуж; по всей провинции прошли бурные празднества; богам даже возносили молитвы о том, чтобы у счастливой пары были дети. Лишь одно мешало полной иллюзии: отсутствие женской анатомии у новой Поппеи Сабины.

И даже это не было следствием недостатка усилий. Нерон, если бы он мог, полностью удалил бы изуродованные остатки гениталий Спора, раздвинул живую плоть в паху несчастного мальчика и открыл проход к имплантированной матке. Вопиющая невозможность осуществления такой амбиции не мешала тому, кто сможет её осуществить – будь то хирургическим путём или более тёмными средствами, – предлагать огромные награды тому, кто сможет её осуществить. Прорыть канал там, где его раньше не было, – именно такой проект всегда занимал Нерона. Вернувшись в Италию, он приказал построить канал длиной около 150 миль от Путеол до Тибра. Затем, в Греции, приняв вызов оракулов, он, едва прибыв в Коринф, отдал приказ о прорытии канала через Истм. Этот инженерный проект, призванный облегчить торговлю, был одновременно и чем-то гораздо большим. Церемония открытия проекта едва ли могла бы выразить это более явно. Выйдя из роскошного шатра, Нерон начал с гимна о морских нимфах; затем, взяв золотые вилы, он трижды ударил ими по земле. Отделение Пелопоннеса от материковой Греции, гордо заявил он, будет сравнимо с любым достижением героев легенд. Фантазия и грандиозный инфраструктурный проект; золотые вилы и отряды трудящихся заключённых; песни о морских нимфах и пот и напряжение, возникающие при прорубании твёрдых пород: всё это было неподражаемо в духе Нерона.

Но что, если реальность, вместо того чтобы подчиниться велениям его воображения, настойчиво бросит им вызов? Пах Спора остался без влагалища; канал, который должен был соединить Путеолы с Тибром, оказался застрявшим в Неаполитанском заливе; раскопки на Истме вызвали за спиной Нерона мрачные предостережения о том, что он вторгается в дела богов. Тем временем, за пределами стадий и театров Греции, на дальних границах и в отдаленных провинциях, мировые дела не стояли на месте. Вести с Востока были особенно зловещими. В Иудее давно тлеющая напряженность наконец вылилась в открытое восстание. Известие о неудачной попытке восстановить порядок в Иерусалиме дошло до Нерона вскоре после его прибытия в Коринф. Вместо того чтобы отказаться от поездки по Греции и отправиться в Иудею самому, он решил отправить туда лучшего человека, который был под рукой: Веспасиана. Тем временем в Риме слухи об упразднении Сената и передаче управления провинциями всадникам и вольноотпущеннику Нерона не успокаивали. Шпионы, отслеживавшие потенциальные заговоры, отметили тревожный рост переписки между различными наместниками Галлии и Испании. Видным среди них был легат Нерона в Лугдунуме, сенатор, происходивший из одной из галльских королевских семей, по имени Гай Юлий Виндекс. «Физически крепкий и умом живой, закаленный в войне и достаточно смелый, чтобы не уклоняться от рискованного предприятия, он сочетал в себе глубокую любовь к свободе с огромным честолюбием». 94 Такие качества в агонии Республики вполне могли бы сделать его претендентом на главную роль в большой игре гражданских войн; но эти времена давно прошли. Никто теперь не мог надеяться править миром, не будучи потомком Августа. В этом Нерон был уверен. Тем не менее, когда ему доложили, что Виндекс поддерживает связь с Гальбой, который восемь лет был наместником в Испании, он почувствовал лёгкий укол тревоги. Закалённый в умении пресекать предательство в зародыше, он отдал приказ своим шпионам. Гальбу следовало устранить. Затем, отдав эти распоряжения, Нерон вернулся к более важному делу: своему продолжающемуся походу по Греции.

Его самый смелый и самый головокружительный подвиг был, как и следовало ожидать, совершен на величайшей спортивной сцене из всех. Из множества состязаний, проводившихся в Олимпии, ни одно не могло сравниться по опасности и азарту с гонками на колесницах. Возвращаясь к истокам игр, можно сказать, что это была высшая демонстрация мастерства и отваги на фестивале. Нерон, участвуя в них, рисковал своей жизнью – тем более, что вместо обычной команды из четырёх лошадей он намеревался участвовать в гонке с десятью. Конечно, это было богоподобным поступком; но он также требовал предельных возможностей, которых никто, отвлечённый заботами римского мира, не смог бы достичь. Неудивительно, что среди пыли, столкновений и крутых поворотов Нерон был сброшен. Видя, как он лежит на раскаленной земле гоночной трассы, скрючившись под смертоносным потоком других колесниц, в нескольких дюймах от смерти, никто бы не осудил его за отказ от участия в состязании. Но он был Цезарем, и он был сделан из более крепкого материала. Ошеломленный и избитый, Нерон настоял на том, чтобы вернуться в свою колесницу и возобновить состязание. Хотя он не смог добежать до конца, толпа всё равно встала, чтобы аплодировать ему. Судьи присудили ему первое место.

Замечательный роман был заключён. Впервые Цезарь обратился через голову сенаторской элиты не только к римскому народу, но и к людям без гражданства, к провинциалам. 28 ноября 67 года на торжественной церемонии в Коринфе Нерон официально заявил: «Мужи греки, я дарую вам дар, превосходящий ваши самые смелые ожидания». Он сообщил им, что налоги были отменены – великолепный жест. «Я дарую вам эту милость по доброй воле, а не из жалости, и в знак благодарности вашим богам, чью заботу обо мне и на суше, и на море я всегда видел столь постоянной».95

Тем временем, в других частях римского мира неуклонно росло неуплата налогов. Пока Иудея горела, жители других провинций были вынуждены платить за восстановление Рима Нероном и его запланированные кампании на Востоке. В Галлии, Испании и Африке негодование по поводу его агентов, «чьи поборы были столь же преступны, сколь жестоки и угнетательны»96, неуклонно росло. В то время как в Греции и восточных провинциях о достижениях Нерона было широко известно, в Испании широко распространялись насмешки над ним, и открыто повторялись сатиры в его адрес. Гальба, перехвативший послание из Греции о его казни, демонстративно не пытался пресечь их. Тем не менее, он не решался открыто заявить о своей оппозиции режиму Нерона. Другие наместники, боясь вызвать подозрения своего господина и недоверчиво относясь друг к другу, также предпочитали выжидать и ждать, наблюдая за развитием событий.

Мало кто сомневался в ставках. В течение столетия мир царил в мире. Никто не мог припомнить время, когда гражданин сражался с гражданином. Тем не менее, воспоминания о кровопролитии гражданских войн, когда римский народ едва не уничтожил себя и мир вместе с ним, оставались яркими. Сенека, посвятив себя служению Нерону, использовал язык, который, как он знал, особенно оценит его молодой господин. Только если его будут держать в колеснице Цезаря, заявил он, римский народ избежит бедствий: «ибо если они выпустят вожжи, всё их величие и могущество непременно разлетятся вдребезги».97 Эта мечта принадлежала не ему. Изувеченные лошади, раздробленные колеса, трупы, лежащие в пыли: снова и снова, в мире до прихода к власти Августа, люди видели в этих зрелищах картину гораздо большего разрушения. В конце концов, какое чувство может быть страшнее для народа, чем осознание того, что он выходит из-под контроля и не в силах остановить это? «Как колесницы, вырывающиеся из-за ограждений, набирая скорость с каждым кругом, и возница, влекомый лошадьми, тщетно тянет вожжи и обнаруживает, что повозка не слушается их». 98 Понятно поэтому, что те, за спиной у которых были легионы, не решались открыто восстать; понятно также, что известие о поражении Нерона на Олимпийских играх, дошедшее до Рима, вызвало немало размышлений.

В конечном счёте, вольноотпущеннику, назначенному им управлять столицей в его отсутствие, пришлось лично отправиться в Грецию, чтобы убедить своего господина в масштабах надвигающегося кризиса и отчаянной необходимости его возвращения. Несмотря на возможность отправиться на Кавказ и поиграть в полководца, Нерон, конечно же, не был тем человеком, который мог бы позволить этому помешать ему произвести фурор. Его въезд в Рим был столь же впечатляющим, как любая процессия, когда-либо виденная в городе. Более того, сознательно вторя триумфам, одержанным его прапрадедом, он ехал в колеснице, которой некогда управлял Август. Нерон же праздновал победы, которых до него не одерживал ни один римлянин. На его голове красовался венок из дикой оливы, возвещавший о его победе на Олимпийских играх; рядом с ним стоял самый знаменитый в мире кифарод, которого он победил в открытом поединке. На знаменах возвещались титулы Нерона, и перед ним несли все многочисленные венки, завоеванные им в Греции, – на назидание и радость римскому народу. Тем временем, вдоль благоухающего пути процессии выпускали певчих птиц, а ликующие толпы бросали ленты и сладости. «Слава Нерону, нашему Аполлону!» — кричали они. «Август! Август! О Божественный Глас! Блаженны слышащие тебя!»99

Несмотря на мрачные предостережения своих советников по безопасности, Нерон был уверен, что по-прежнему пользуется любовью римского народа. Он всегда полагался на своё несравненное мастерство создания образов, чтобы ослеплять и сбивать с толку врагов, и не собирался менять этого сейчас. Однако решающее испытание быстро приближалось. В Галлии, где Юлий Виндекс выжидал удобного момента, чтобы поднять знамя восстания, Нерон столкнулся с противником, чья пропагандистская мощь была почти не уступала его собственной. В марте 68 года по приказу Виндекса была отчеканена монета с изображением двух кинжалов и шапки, подобной той, которую носят рабы, получившие свободу. Это был яркий пример. Сто двенадцать лет назад, после мартовских ид, Брут выпустил монету почти идентичного дизайна; и теперь снова наступили мартовские иды.100 Нерон, удалившийся на весну в Неаполь, получил известие о восстании от самого Виндекса. Письмо от мятежного наместника пришло к нему 19 марта, в годовщину смерти матери. Совпадение, опять же, было драматичным. Виндекс обладал даром кровопролития. Не довольствуясь тем, что называл Нерона «Агенобарбом», он сыпал соль на рану, высмеивая музыкальные способности императора. Нерон, уязвлённый за живое, не мог не выдать своего возмущения. «Он постоянно загонял людей в угол и спрашивал, знают ли они кого-нибудь, кто был бы ему равен?»101

В целом, однако, он с пренебрежительным презрением отнесся к угрозе мятежа. Прошло больше недели, прежде чем он официально ответил на оскорбительное письмо Виндекса, и всё это время он старался преследовать свои обычные интересы, сохраняя при этом безупречную показную хладнокровность и безразличие. Нерон знал, с чем столкнулся в Виндексе. Сильное чувство долга, хвастовство воинскими ценностями, навязывание моральных принципов, унаследованных от эпохи, когда римский народ питался репой, – всё это он презирал больше всего. Стремясь достучаться до масс, которым было безразлично их архаичное претензионное поведение, он намеренно высмеял всё, что представлял собой Виндекс, и продолжает высмеивать это и сейчас. Вместо того чтобы обратиться к сенату лично, он отправил им письмо, объясняя, что у него болит горло и ему нужно поберечь голос для пения. Когда он всё же пригласил на совещание нескольких видных сенаторов, большую часть времени он посвятил демонстрации им своих планов нового типа гидравлического органа и даже обещал сыграть на нём в своё время – «лишь бы Виндекс не возражал». Сарказм Нерона проистекал не из беззаботности, а из совершенно противоположного: из решимости никогда не отвечать на пропаганду врагов на их условиях. Однажды вечером, покидая пьяный пир, он объявил о своём намерении предстать перед легионами Виндекса безоружным и ничего не делать, кроме слёз; «а затем, убедив таким образом мятежников изменить своё решение, на следующий день он будет ликовать среди своих ликующих подданных и петь победные гимны – которые, собственно, ему и следовало бы сочинять прямо сейчас».