Однако благовония, которые Нерон сжигал в честь Поппеи, и пряности, которыми он наполнил её тело, напоминали ему, что то, что он мог сделать жестоким, он мог и украсить. Деньги, награбленные у сенаторов, казнённых за измену, не просто лежали в его сундуках. Как и всё более высокие налоги, которые он начал взимать с провинций, ни доходы с плодородных земель Африки, которые он отобрал у их владельцев, ни сокровища, которые его агенты разграбляли из храмов по всему римскому миру. Хотя восстановление такого огромного города, как Рим, было отчаянно дорогим, Нерон вряд ли был тем человеком, который стал бы скупиться на ремонт. У него не было другого выбора, кроме как извлекать деньги из любого доступного источника – ибо экономия была немыслима.

Любая зацепка стоила внимания. Когда один всадник из Карфагена рассказал о сенсационном сне, в котором ему показали огромный тайник с золотом, зарытый под его полями, оставленный там тысячелетие назад основателем его города и ожидающий своего открытия, Нерон отправил целый отряд охотников за сокровищами, чтобы найти его. То, что долгие и всё более отчаянные раскопки не дали никаких результатов, и что сам карфагенянин, до крайности униженный, в конечном итоге покончил с собой, было, конечно, позором, но не смертельным. Нерон оставался верен тому, что считал своей высшей обязанностью: радовать сограждан. В начале лета 66 года долгожданное прибытие в Рим Тиридата, наконец-то прибывшего из Армении, чтобы получить свою корону, предоставило прекрасную возможность ослепить римский народ – в буквальном смысле. В день самой церемонии солнце взошло над Форумом, заполненным горожанами, одетыми в ослепительно белые тоги, и выстроившимися преторианцами, чьи доспехи и знамена «сверкали, словно молнии». 81 После завершения коронации её провели вторично в театре Помпея, где сцена, стены и даже реквизит были позолочены для создания экстравагантного эффекта. Там, под роскошным пурпурным тентом, изображавшим Нерона в виде небесного возничего, окружённого золотыми звёздами, Тиридат поклонился ему. Глядя на царя в варварских одеждах, простирающегося ниц перед Цезарем, никто не мог усомниться в том, что крайности мира покорились его центру. Это был поистине, как все говорили, «золотой день». 82

Какое имело значение, что трущобы, полные людей, лишившихся крова после пожара, продолжали усеивать окраины города, или что в тесных комнатах, пропитанных потом отчаяния, не могли отложить судебные процессы по обвинению в измене только потому, что в городе находился царь Армении? И позже, когда Тиридат вернулся домой, золото было снято с театра Помпея, а лепестки роз сметены с Форума, блеск Неронова величия по-прежнему не мерк. За Форумом возвышалось основание массивной бронзовой статуи Зенодора – наполовину возведенного Колосса, который, когда будет завершен, затронет звезды лучами своей диадемы. За ним, в свою очередь, простирались озеро, леса и поля, которые в сердце столицы имитировали все многообразие природных красот мира. Между тем, позолоченный и украшенный драгоценными камнями фасад Золотого Дома простирался по склону Оппиева холма, и всё лето казалось, что он освещён огнём. Словно само Солнце посреди выжженного и тревожного города воздвигло свой дворец.

Нерон мог позволить себе презирать своих врагов. Более десяти лет он рвался вперёд, стремясь освободиться от предписаний капризного и вытесненного порядка и создать, как и подобало величайшему художнику, каким он был, свою собственную реальность. Сенат, уязвлённый и деморализованный, казался бессильным противиться ему; народ же, восхищённый его фантазией и зрелищностью, жаждал участвовать в его переосмыслении того, что значит быть римлянином. Казалось, не было ничего, что Нерон, если бы захотел, не мог бы в конечном итоге подчинить своей воле.

Возвращение к реальности

Ранней осенью 66 г. н. э. большой флот кораблей с Цезарем и его свитой прибыл в гавань Коринфа.83 Расположенный на узком перешейке, отделявшем материковую Грецию от Пелопоннеса на юге, город был очень подходящим местом для Нерона. Прославленный своими проститутками и бронзовыми изделиями, он также мог похвастаться знаменитым фестивалем: Истмийскими играми. Каждые два года огромные толпы собирались у стен Коринфа, чтобы поглазеть на различные спортивные и художественные состязания. «Вся Азия и Греция собираются на эти игры».84 Но теперь гость из Италии планировал ощутить свое присутствие на этом мероприятии. Нерон, только что одержавший триумф в Неаполе и Риме, был готов штурмом покорить фестивальный круг Греции.

По его приказу организаторы самых престижных игр перенесли даты своих мероприятий, чтобы все они могли состояться в один год. В результате Олимпийские игры были отложены впервые в своей истории, в то время как другие праздники были специально перенесены на более ранний срок. Нерон намеревался участвовать во всех играх. Сделав это, он намеревался продолжить путь на восток, чтобы снискать там ещё большую славу, покорив варваров, скрывавшихся за Кавказом. Ни один Цезарь со времён похода Клавдия в Британию не отправлялся в провинции; и ни один правитель мира не планировал столь длительного отсутствия в Риме со времён Августа, который объездил восточное Средиземноморье и отвоевал орлов у Парфии. Ажиотаж вокруг Нерона, направлявшегося на восток, был колоссальным. Один астролог предсказал, что он превратит Пелопоннес в остров, проложив канал через Истм, другой – что воссядет на золотой трон в Иерусалиме. Вся Греция была в восторге.

Тем временем в Риме многие с отвращением относились к восточным приключениям Нерона. Чем более эксклюзивными были круги, тем сильнее было чувство возмущения. Презрение, конечно же, было полностью взаимным. Наблюдать, как спутники Нерона спускаются по трапу на коринфскую землю, означало понимать, что римская элита решительно отошла в тень. Никогда ещё со времён отставки Тиберия на Капри доступ к Цезарю не был для них столь унизительным. Направляясь по Аппиевой дороге на корабль, отправляющийся в Грецию, Нерон узнал об очередном заговоре против своей жизни, и его разоблачение укрепило его в подозрениях Сената, которые сделали бы честь даже Калигуле. «Я презираю тебя, Цезарь, за то, что ты сенатор». Эта шутка, часто повторяемая в его присутствии одним из его приспешников, хромым бывшим сапожником по имени Ватиний, неизменно вызывала улыбку на губах Нерона. Правда, не всем сенаторам было запрещено его присутствие. Предвидя предстоящую кампанию на Кавказе, Нерон позаботился взять с собой в свои поездки кого-нибудь из опытных военных. Типичным примером был бывший консул по имени Веспасиан. Ветеран завоевания Британии, его военный послужной список едва ли компенсировал его досадную привычку засыпать во время речей Нерона. Однако, по правде говоря, Веспасиан был лишь немногим лучше Ватиния, и никакие его командования и должности не могли скрыть того факта, что его дед работал сборщиком долгов. Для тех в Сенате, кто всё ещё мог проследить свою родословную до героических истоков Рима, это было глубочайшим унижением. Какой выбор между бывшим сапожником и крестьянином, дослужившимся до консула? То, что Ватиний был злобным и бесчестным паразитом, а Веспасиан – героем войны, почти ничего не меняло. Оба пользовались расположением Цезаря. Мир перевернулся.

Но было и хуже. Солдаты и придворные были не единственными людьми в свите наследника Августа. Там также можно было найти кишащие полчища музыкантов, преподавателей вокала и личных тренеров — ведь Нерон, как претендент на Олимпийские или Истмийские игры, вряд ли мог обойтись без огромного количества подсобных рабочих. В Греции, родине драмы и состязательных видов спорта, представление о том, что происходящее в театре или на ипподроме может служить зеркалом для всего мира, было привычным; но никогда прежде никому не приходило в голову размыть границы между ними с таким головокружительным эффектом. Нерон не был, как большинство посетителей провинции, туристом. Его не интересовало простое изучение достопримечательностей. Греция, которую он приехал увидеть, была не страной искусства и древностей, а страной все еще живого мифа. Игры, устраиваемые в Олимпии, на Истме, в Аргосе, где некогда правил Агамемнон, или в Дельфах, где находилось самое известное святилище Аполлона, предлагали общение с легендарными героями прошлого таким образом, каким ни один аналогичный фестиваль в Риме никогда не мог себе позволить.

Именно это придавало всем участникам их гламур; и именно поэтому, несмотря на свой статус Цезаря, Нерон отказывался от первого места как должного. В конце концов, без настоящего соревнования его победы были бы ничего не стоят. Поэтому, как и любой другой участник игр, он был жертвой страха сцены, жаловался на своих соперников за их спинами и жил в страхе перед судьями. Властелин мира или нет, он не мог позволить себе представление, которое выставило бы его мошенником, – и все это знали. То, что судьи от соревнования к соревнованию не имели другого выбора, кроме как присудить ему первый приз, не умаляло искреннего благоговения, которое испытывали многие зрители его подвигов. Все величайшие празднества в Греции были основаны богами или героями царской крови; и теперь, с прибытием Цезаря, чтобы возглавить их, древние дни песен и легенд, казалось, возродились. По всему Востоку, везде, где были театры и проводились спортивные состязания, блеск его достижений не мог не сиять. Римские сенаторы могли насмехаться, но Нерон не спускал глаз не только со столицы, но и со всех земель, которыми правил.

В Греции он мог дышать свободнее. Посетители больших празднеств были настроены на его чувства. В Риме, например, даже Нерон не решался выступать в качестве актера. Те, кто выставлял напоказ свое тело перед публикой, облачаясь в экзотические костюмы и произнося чужие реплики, считались порядочными гражданами немногим лучше проституток. Именно этим объяснялось их присутствие рядом с прелюбодеями и гладиаторами среди людей, определяемых законом как infames. Неодобрение театра было почтенной римской традицией. Моралисты всегда осуждали его как угрозу «качествам мужественности, которыми славится римский народ».86 Актёры, как строго отмечалось, были склонны к женоподобности. Они редко проявляли должное уважение к границе между мужским и женским. Только строгость могла помочь её соблюдать. Актёр, которому казалось забавным держать замужнюю женщину пажом, коротко остриженную под мальчика, был высечен и изгнан из Рима по личному распоряжению самого Августа. Те, кто играл других на публике, грозили подрывом на всех уровнях. Даже самые базовые принципы рисковали быть подорванными. Сенека, наблюдая за пьесой, в которой раб играл Агамемнона и властно распоряжался всем своим весом, задумался об иллюзорности самого ранга. «Кто такой “Владыка Аргоса”?» — размышлял он. «Да ведь всего лишь раб!»87

Однако Цезаря подобные опасения вряд ли беспокоили. То, что Нерон, как и многие герои, фигурировавшие в его репертуаре, был потомком бога и обладал царской властью, придавало его появлению на сцене совершенно исключительную весомость. Актерское мастерство было для него естественным. В первые дни своего правления, обращаясь к Сенату, он произнёс речь, написанную для него Сенекой, и за его спиной над ним цинично насмехались: «ибо те, у кого долгая память, заметили, что он был первым императором, полагавшимся на заимствованное красноречие». 88 Однако уже тогда Нерон проник в самую суть того, что значит быть принцепсом. Править как Цезарь означало играть роль. Спектакль был всем. Теперь, прибыв в Грецию, Нерон стремился сделать это очевидным для всего мира. Выходя на сцену, он иногда раскрашивал маску, чтобы походить на героя, которого играл, иногда на себя самого. Никто не мог не понять, о чём идёт речь. События жизни Нерона, её многочисленные испытания и невзгоды были столь же достойным предметом драмы, как и всё, что создано мифами. Наблюдать за ним в роли Ореста означало знать, что убийство Клитемнестры было соперничествующим со вторым, не менее ужасным актом матереубийства. Когда он играл роль роженицы, кто мог не вспоминать трагедию, из-за которой он потерял наследника? Когда он носил маску, сделанную по чертам Поппеи, кто не мог вспомнить о смертоносных приступах безумия, насланных богами на многих древних героев, и также пожалеть Нерона? Это был бравадный поступок. Видение, дерзость, тщеславие: его игра могла похвастаться всем этим. Только Нерон мог попытаться; только Нерон мог осуществить это с таким ошеломляющим эффектом.

Однако воскрешение Поппеи на сцене было лишь началом. Нерон стремился подчинить реальность своей воле и за пределами театра. Чувство утраты не утихало. После смерти Поппеи он на мгновение задумался о женитьбе на Антонии, единственной выжившей дочери Клавдия; но когда она, что неудивительно, проявила нежелание выходить замуж за убийцу сестры, он решил казнить её за измену. Характерно, что его новой женой стала женщина, очень похожая на Поппею. Статилия Мессалина, недавно вышедшая замуж за консула, казнённого после заговора Писона, была стильной, красивой и умной. Тем не менее, даже её общее с Нероном увлечение тренировкой и укреплением голоса не могло компенсировать, по мнению её нового мужа, её единственный непреходящий недостаток: она не была Поппеей. 89 Именно поэтому, подобно тому, как Нерон когда-то наслаждался сексом с блудницей, похожей на его мать, он приказал устроить охоту на двойника жены, которую он забил насмерть. И действительно, женщину, очень похожую на Поппею, нашли и доставили к нему в постель; но вскоре она ему наскучила. Затем выследили кого-то другого: нежнокожую, с янтарными волосами, неотразимую. Когда Нерон получил эту награду, он словно вернул себе мёртвую жену. Он так ясно представил себе, что снова смотрит на её лицо, ласкает её щёки и обнимает, что Поппея показалась ему воскресшей из могилы. Тем не менее, был один нюанс. Несмотря на жутковатое сходство, Нерону нашли не женщину и даже не девочку. Двойник, столь идеальный, что убедил скорбящего мужа, не был идеален во всех деталях. Двойником Поппеи Сабины, величайшей любви Нерона, был мальчик.