Самым верным доказательством этого ужасного обвинения, конечно же, было то, как он воспользовался этим бедствием; но также отмечалось, что пожар, вспыхнувший во второй раз, начался в поместье Тигеллина. Яркий и кровожадный, Нерон, безусловно, обладал мастерством, когда дело касалось преступлений мифического масштаба. Что значил поджог, в конце концов, для человека, признавшегося в матереубийстве? Подобно тому, как чувство вины, проявленное им при убийстве матери, было столь же театральным, сколь и самодовольным, так же, как утверждалось, зрелище горящего Рима вдохновило его играть на лире и петь о падении Трои. Место, где Нерон якобы устроил это представление, было предметом многочисленных споров. Одни говорили, что во дворце, другие – на крыше, третьи – на башне в садах Мецената. Точные детали для тех, кто был убеждён в его виновности, не имели значения. Слухи, как всегда в Риме, имели привычку подпитывать сами себя. Что в ночь пожара на небе была полная луна, что делало его совершенно неподходящим для поджога; что Нерон с энергией и самоотдачей бросился на борьбу с пожаром; что расходы на устранение ущерба были непомерными – ни одно из этих соображений не могло погасить разговоры о его виновности.*6 Вместо этого, как и сам пожар, он распространялся яростно и быстро – и вскоре, с наступлением Нового года, начал подтачивать основы режима Нерона.

«Убийца матери и жены, возница колесниц, артист на публичной сцене, поджигатель».70 Список обвинений был длинным. Мало кто в высших эшелонах римского общества сомневался, что Нерон, если ему позволят жить, добавит к нему. Убийство Цезаря было, конечно, делом страшным; но к началу 65 года достаточно людей были убеждены в его необходимости, чтобы начать строить заговор с целью ликвидации Нерона. Большое количество сенаторов и всадников были завербованы в заговор; также, что не менее важно, различные преторианцы. Самым старшим из всех присоединившихся к нему офицеров был Фаений Руф, который после смерти Бурра был назначен префектом вместе с Тигеллином и чья репутация честности была столь же впечатляющей, сколь репутация его коллеги была постыдной. Присутствие такого человека в рядах заговорщиков помогло увеличить число сторонников, укрепить позиции колеблющихся и придать заговору более широкую базу, чем когда-либо со времён борьбы с Юлием Цезарем более века назад. Впрочем, заговорщики и не думали восстанавливать Республику. Тразея Пет, человек, который больше, чем кто-либо другой, стал совестью Сената и ревностно отмечал дни рождения Брута и Кассия, не был приглашён в заговор. Вместо этого планировалось заменить Нерона новым Цезарем. Спустя почти полвека после опалы и самоубийства Гнея Кальпурния Писона, именно потомка того же знатного рода заговорщики выбрали своим номинальным главой. Гай Кальпурний Писон сочетал в себе блестящую государственную карьеру с непринуждённым обаянием: люди могли представить его императором и не содрогаться при одной мысли об этом. Правда, у него не было даже самых смутных связей с Августейшей семьёй, но это можно было преодолеть. Октавия была не единственной дочерью Клавдия. Была ещё одна дочь, Антония, которая была ещё жива и ей было чуть больше тридцати. Заговорщики договорились, что Писон должен развестись с женой и жениться на ней. Связь, которую это установит с Августом, пусть и слабая, будет достаточной – как надеялись – чтобы удовлетворить римский народ. Остальным можно было положиться на талант самого Писона к популярности. Даже Сенека, разрываясь между остаточной лояльностью Нерону и ужасом перед тем, во что превратился его ученик, был готов смириться с перспективой нового Цезаря. Некоторые из заговорщиков зашли так далеко, что надеялись, что он сам станет императором. Хотя больной философ, теперь уже почти отошедший от дел, отказался принять Писона лично, он не выдал претендента, когда его прощупали. Вместо этого он выжидал. «Дай ему знать, – сказал он посланнику Писона с подчеркнутой двусмысленностью, – что моя безопасность связана с его благополучием».71

Видения вселенского катаклизма продолжали преследовать старика. В кошмарах он представлял, как небо почернеет, и весь мир погрузится во тьму. Однако в созерцании полного бедствия было своего рода освобождение. Когда наступит худшее, покорность больше не будет вариантом. «Нет человека несчастнее того, кто никогда не сталкивается с невзгодами. Ибо ему не позволено проявить себя».72 Было время, когда вожди Сената продемонстрировали бы истинность этой максимы на линии фронта, служа величию своего города среди внутренностей и туч жаждущих мух, или же погибли бы в этой попытке; но эти времена прошли. Теперь поле мужества, доступное самым выдающимся гражданам Рима, сузилось и уменьшилось. Однако качества, необходимые для того, чтобы занять на нем позицию, остались прежними. «Как бы она ни проявлялась, мера и ценность доблести никогда не меняются». 73 Мужество, необходимое для того, чтобы нанести удар Нерону в цирке, на виду у всего римского народа, как и планировали заговорщики, было делом ужасным. Когда Писону предложили пригласить свою жертву в Байи, на роскошную виллу, которой он там владел, и совершить убийство тайно, он с презрением отказался. Это должно было произойти публично, или не быть совершено вовсе. Если кровь Нерона не прольётся в столице, это никогда не смоет его преступления. Так случилось, что Флавий Сцевин, сенатор, претендовавший на честь нанести первый удар, не доверился своему кинжалу, а вынул его из храма. Убийство не должно было быть чем-то постыдным. Скорее, это должно было быть жертвоприношением.

Однако жить надеждой, как знал Сенека, означало жить и с перспективой неудачи. «Те, кто так поступает, обнаруживают, что ближайшее будущее навсегда ускользает от них, и тогда к ним подкрадывается отчаяние и страх смерти – это проклятие, которое делает всё остальное проклятием». 74 Так и оказалось. Когда Сенеке, с тревогой ожидавшему в своём поместье, наконец донесли весть о том, как произошёл заговор, хуже и быть не могло. Вольноотпущенник из дома Сцевина, подозрения которого пробудились после того, как его попросили заточить кинжал его господина, выдал заговорщиков. Писон, несмотря на уговоры своих покровителей совершить переворот, в отчаянии размышлял о популярности Нерона среди римского народа и покончил с собой. По всему городу прошли аресты. Ряд за рядом закованных в кандалы подозреваемых предстали перед судом. Доносчиков выстроили, дали признания, виновных казнили. «Истоки, ход и подавление заговора были полностью задокументированы». 75 Спрятаться было негде. Когда Сенека, возвращавшийся в Рим из Кампании, был остановлен в четырёх милях от города преторианским офицером и потребовал объяснить послание, которое он отправил Писону, он знал, что никакие его слова, никакие отрицания или заверения в невиновности не спасут его. Всю жизнь он был одержим смертью. Способность смотреть ей в лицо – и, если понадобится, приветствовать её – всегда была для него мерилом человека. Теперь, наконец, настал момент его собственного испытания. Сенека готовился пройти его.

Официальное подтверждение от Нерона о том, что он действительно собирается покончить с собой, прибыло на его виллу, доставленное отрядом преторианцев. В итоге его самоубийство оказалось долгим и мучительным. Сначала он перерезал себе запястья, затем лодыжки и, наконец, под коленями; но крови было недостаточно. Чаша с болиголовом, приготовленная именно для такого случая, тоже не сработала. Только когда рабы отвели Сенеку в баню и поместили его в кипящую воду, он наконец почувствовал, как жизнь уходит. Он умер так же, как и жил – философом. Однако в последние мгновения своей жизни, даже диктуя своим секретарям назидательные наставления, он не мог не думать о главном, о самом болезненном провале своей жизни. Перед тем как перерезать себе вены, Сенека официально обвинил своего бывшего ученика в преступлениях, которые ему так долго приходилось замалчивать. «После того, как Нерон убил мать и брата, что ему оставалось, кроме как убить своего учителя и наставника?»76 Эти слова, как и предвидел умирающий, получили широкую огласку, словно загробное преследование. Сам Нерон, несмотря на всю радость, которую, как сообщается, он испытал, узнав о самоубийстве Сенеки, едва ли мог не быть уязвлённым. Сначала его мать, теперь его наставник: оба погибли, осуждая его как чудовище на устах.

С тех пор, как Клавдий усыновил Нерона, его стремление наслаждаться ликованием римского народа боролось с его паранойей. Именно в борьбе за уравновешивание этих инстинктов он неоднократно жертвовал самыми близкими. Теперь же, с раскрытием заговора Писона, весь масштаб его непопулярности среди римской элиты стал совершенно очевиден. Камень был поднят, и взору Нерона предстала ненависть, казавшаяся ему столь же презренной, как суета и извивание множества пресмыкающихся. То, что сенат оказался охвачен ненавистью к нему, не стало большим сюрпризом, ведь Нерону нравилось скандализировать его и презирать его идеалы. Ещё большим потрясением стало обнаружение им измены в лагере преторианцев. Фаений Руф, их префект, вёл отчаянную двойную игру, пытая и казня своих сообщников-заговорщиков, одновременно пытаясь дать им понять, что никто не видит; но эта игра закончилась, когда его прикрытие было раскрыто возмущенным Сцевином. Другие же офицеры, вместо того чтобы скрывать свою роль в заговоре, наслаждались ею. Почему, спросил Нерон одного из них, он нарушил клятву верности? «Потому что, — ответил центурион, — не было другого способа искупить ваши преступления». 77 Однако большинство, как полагал Нерон, были менее строги в своих моральных принципах. Соответственно, после подавления заговора и казни нескольких офицеров, проявивших предательство, он постарался решить эту проблему деньгами. Огромные премии, новые привилегии: для преторианцев ничто не было слишком выгодным. Что касается префектов, Нерон устал от людей с щепетильным отношением. Новый коллега Тигеллина пользовался такой же дурной репутацией, как и он сам. Нимфидий Сабин был высоким мужчиной с суровым лицом, внуком Каллиста, влиятельного вольноотпущенника Клавдия. Ходили слухи, что его мать работала проституткой в рабском лагере на Палатине. Его отцом, по слухам, был Калигула.

Сенат мог бы съёжиться. Скука Нерона, с его претензиями, давно уже очевидная, теперь явно дала метастазы. Возвышение Нимфидия, награждение Тигеллина статуей на Палатине и на Форуме, щедрые почести приспешникам, способствовавшим обвинительным приговорам во время судебных процессов по делам об измене – всё это громко кричало об этом. Однако разоблачение заговора Писона укрепило не только его подозрительное отношение к знати. Утихла и его потребность в любви. И действительно, едва кровь казнённых заговорщиков высохла, как Нерон уже готовился наконец осуществить свою заветную мечту и выступить на главной публичной сцене: в самом Риме.

Предыстория события была мрачной. Чума поразила город. Улицы оглашались трауром и были полны погребальных костров. Толпа, заполняя театр, была настроена поднять себе настроение. Нерон должным образом выполнил просьбу. К ужасу наблюдавших сенаторов, но к радости своих обожающих поклонников, Цезарь появился на сцене и прочитал стихотворение. Затем он покинул театр; но собравшаяся толпа, топая и аплодируя, требовала его возвращения, побуждая его «продемонстрировать публике все свои разнообразные таланты». 78 Авл Вителлий, искусный в режиссуре подобных мероприятий, немедленно поспешил вслед за своим господином. Объявив себя представителем народа, он объявил, что все желают видеть Цезаря на конкурсе лучшего музыканта. Нерон смущенно позволил вывернуть себе руку. Переодевшись в длинную струящуюся мантию и туфли на платформе, похожие на кифароды, он вернулся на сцену, на этот раз держа в руках лиру. Его пальцы коснулись струн; он откашлялся; он запел. Даже пот, который вскоре начал лить по его лицу, не мог заставить его остановиться. Лишь закончив наконец выступление, он опустился на колени и наслаждался восторженными аплодисментами. Вердикт судей, когда его объявили, не стал большим сюрпризом. Нерон, которому присудили пальмовую ветвь победы, с облегчением посмотрел на него; но истинная награда звучала в ликующей толпе. Ритмичный и размеренный, он эхом отдавался в римском небе. Нерон, впитывая его, осознал, что его действительно обожают.

Что было к лучшему – ведь вскоре у него появится ещё больше причин беречь эти воспоминания. Как бы он ни жаждал преданности римского народа, не могло быть никаких сомнений в истинной любви всей его жизни. Столь же гламурная, модная и невероятно сексуальная, как всегда, Поппея Сабина теперь была вдвойне драгоценна для Нерона – ведь она тоже была беременна. Пару лет назад она родила своему мужу дочь; хотя ребёнок умер в младенчестве, не могло быть никаких сомнений в её способности подарить ему наследника. Поэтому для Нерона стало двойной катастрофой, когда к длинному списку людей, чьи жизни он оборвал, он добавил ещё и ту, чью потерю он меньше всего мог вынести. Он никогда не собирался убивать Поппею. Конечно, с её стороны было глупо пилить его, особенно когда он всего лишь поздно вечером вернулся домой со скачек. Он устал и был готов разозлиться; но даже в этом случае ему ни в коем случае не следовало бить ее ногой в раздутый живот.

Горе Нерона, пропитанное чувством вины, было поистине титаническим. На похоронах Поппеи он сжёг целый год запас духов, а затем сжёг ещё, просто для пущего эффекта. Вместо того чтобы наблюдать, как тело его возлюбленной превращается в пепел, он решил, подобно древнему фараону, забальзамировать его, прежде чем отправить в мавзолей Августа. Сама Поппея была объявлена богиней, и у знатных женщин Рима были вымоганы деньги на строительство храма для неё. Она больше не была женой, умершей в нищете и нищете, с раздутым животом, побелевшим от синяков, она вечно царила на небесах, божество красоты и желания: «Венера Сабина».79

Всё это было очень в духе Нерона. Те, кто боялся и ненавидел его, едва ли могли не увидеть в несчастной судьбе Поппеи нечто от самого Рима. В конце концов, и город тоже можно было оскорблять, бить и пинать. Смерть Поппеи, последовавшая вскоре после подавления заговора Писона, нисколько не успокоила Нерона. «Сколько бы людей ты ни казнил, — сказал ему Сенека после убийства Агриппины, — ты никогда не сможешь убить своего преемника». 80 В то время Нерон был готов лишь на словах исполнить это предостережение; но теперь, когда он потерял своего нерождённого ребёнка, он не мог больше следовать за ним. Теперь, когда у него не было наследника из числа своих, его страх перед потенциальными соперниками ещё больше усилился. Он и его мать уже многое отсеяли, и, за исключением самого Нерона, в живых остался лишь один потомок Августа мужского пола. Луций Юний Силан был молод, но не наивен. Когда отряд солдат прибыл в отдалённый италийски город, куда его сослали, он оказал сопротивление при аресте. Попытка была обречена. Несмотря на всю его силу, он был без меча. Центурион, командовавший отрядом смерти, зарубил его. Вскоре последовали и другие выдающиеся жертвы. Некоторые, как Тразея Пет, были старыми врагами императора, больше не желавшего терпеть даже намёка на сопротивление. Другие были людьми, слишком закалёнными в командовании легионами, чтобы Нерон чувствовал себя комфортно. Иные же были людьми, славящимися своим богатством. Прошёл год после судебных казней, последовавших за заговором Писона, и римской элите казалось, что вся знать утопает в избытке крови.