Разрушения оставили от четверти до трети мировой столицы в дымящихся руинах. Нерон, желая узнать худшее, а также предотвратить разграбление уцелевших ценностей, запретил кому-либо возвращаться в выжженные огнем районы, пока его собственные рабочие бригады не просеют завалы. Отчеты, привезенные геодезистами императора, едва ли могли быть более мрачными. Многие из самых знаменитых достопримечательностей города лежали в руинах. От храмов, основанных Ромулом и Сервием Туллием, до собственного огромного деревянного амфитеатра Нерона, здания всех эпох римской истории были обращены в пепел. Невосполнимые трофеи и сокровища, бесценные памятники ее прошлого, были утрачены навсегда. То же самое, что было еще более острой проблемой для бездомных, произошло с огромной частью жилого фонда города. Сотни тысяч людей остались без имущества и крова. Неудивительно, что настроение было столь же гневным, сколь и отчаянным. Казалось невероятным, что столь разрушительный и обширный пожар мог стать результатом простой случайности. Люди ещё не забыли, как в дыму и пламени мелькали толпы таинственных фигур в капюшонах, размахивая факелами. Кем же они были? Этот вопрос лихорадочно обсуждался и в том, что уцелело от города, и на бескрайних просторах палаток и ветхих лачуг, покрывавших теперь и Поле, и личные сады Нерона. Страдающие граждане Рима были уверены лишь в одном: поджигатели, как только их опознают, заслуживают участи столь же чудовищной и ужасной, как и их преступление.

Всё это играло на руку Нерону. Кто мог придумать театральное возмездие лучше, чем человек, пытавшийся утопить собственную мать с помощью заминированной яхты? И действительно, как только виновные были успешно опознаны и арестованы, их казнили столь же гротескно, сколь и мучительно. Некоторых, ради развлечения зрителей, разорвали на куски охотничьи собаки; других распяли способами, рассчитанными на то, чтобы они выглядели нелепо. Необходимость высмеять поджигателей, а также наказать их, была насущной – иначе они рисковали бы остаться в памяти римского народа. Виновные оказались воплощением всего того, чего добропорядочные граждане всегда больше всего боялись в иммиграции: приверженцами зловещего, если не сказать социопатического, культа. «Христианами» их называли по имени их основателя, преступника, казнённого в Иудее ещё во времена Тиберия. Хуже даже иудеев – чьи учения были по крайней мере древними – ими двигала «ненависть к нормам человеческого общества»61: презрение к богам и презрение ко всем, кто не принадлежал к их секте. Кто мог усомниться, глядя на дымящиеся руины Рима, что они были самим воплощением внутреннего врага? Теперь же, благодаря неустанным усилиям Цезаря, их опознали, и всё было хорошо. Нерон, извечный шоумен, придумал особенно блестящее заверение в этом для своих сограждан. Не всех христиан преследовали, как диких зверей, или прибивали гвоздями к крестам. Некоторые, обмазанные смолой и подожжённые, служили живыми факелами: наказание, соответствующее их преступлению.*5 Возведённые в личных садах императора, они освещали цветы и гроты, которые Нерон приглашал исследовать римский народ. Сам Нерон, одетый как возничий, приветливо прогуливался среди них, смешиваясь с толпой: истинный образец ответственного и популярного принцепса. Послание было ясным. Огонь был усмирён, а вместе с ним и грозное суеверие. Будущее, благодаря опеке Цезаря, было лучезарным. Там, где прежде царила тьма, теперь был свет.

И уже, едва остыли руины, это стало очевидно по почерневшей и измученной столице. У Нерона были захватывающие планы на Рим. Город, известный тесными и извилистыми переулками трущоб, где шатающиеся деревянные многоэтажки всегда отбрасывали тень на целые кварталы, должен был получить всестороннюю реконструкцию. Поскольку никто не мог сделать это веками, Нерон решил перекроить карту города. В его столице не должно было быть места уродству, дешевизне и нищете. Широкие и просторные бульвары; многоквартирные дома, не тянущиеся к небу, а построенные в человеческий рост; каменные фасады с колоннадами – вот его рецепты обновлённого Рима. Пока рабочие, благодарные за спасение от нищеты, трудились, расчищая обломки и сбрасывая их в болота за Остией, Нерон был занят с архитекторами, корпя над планами. Нельзя было терять времени. Благодаря поощрениям для тех, кто быстро завершал свои проекты по восстановлению, город, доведённый до полного краха, вскоре снова встал на ноги. Семнадцатью годами ранее, в Септе, Клавдий выставил то, что, как утверждалось, было фениксом: чудесную птицу, которая каждые 540 лет сгорала в огромном костре, а затем возрождалась из пламени. Выставка не имела успеха. «Никто не сомневался, что это подделка».62 Однако то, что спонсировал Нерон, было далеко не обманом. Рим был пожран огнём; теперь, среди могучего мерцания золотого оперения, он возвращался к жизни. Феникс, прекрасный и великолепный, восставал из пепла.

Нигде это не было столь ослепительно очевидно, как в долине между Палатином и парой холмов к востоку от него, Целием и Оппием. Здесь ущерб был особенно разрушительным. Огонь испепелил всё на своём пути, включая роскошную застройку Нерона и наполовину построенный храм Клавдия. Даже Палатин был охвачен огнем. Пламя охватило и сам храм Аполлона. Здания, относящиеся к эпохе царей, исчезли, как и все почтенные дома аристократии, которые спустя столетие после падения Республики всё ещё выстроились вдоль дороги, ведущей от Форума, и служили памятником могуществу древних римских родов. Однако в катастрофе таились возможности. Пожар оставил незастроенными лучшие в мире поместья. Нерон едва ли мог упустить такую возможность. Хотя его планы относительно сограждан были амбициозны, они не были столь же амбициозны, как его планы относительно себя. Как мог художник с его видением ограничивать свои жилища Палатином? Там было слишком тесно, слишком душно. Но расширьте его дом до границ Целия и Оппиана, и, наконец, Нерон сможет жить так, как подобает настоящему человеку. Подобно Аполлону, чей гений в поэзии и музыке был так тронут им, и подобно солнцу, чьему мастерству в управлении колесницей он подражал долгие годы, он заслуживал жилища, соответствующего его бесконечным талантам. Он заслуживал дома, который вызывал бы изумление у римлян и ослеплял бы их своим сиянием: Золотого Дома.

Вот что заказал Нерон. Два его архитектора, инженеры, прославившиеся своим умением работать на неровной местности и использовать её в своих интересах; его главный художник, человек, настолько сознающий своё достоинство, что всегда украшал свои постройки, облачённый в полную тогу. Такие люди, приняв вызов, брошенный им Цезарем, полностью оправдали его ожидания. Золотой дом, каким его набросали для Нерона в своих планах, должен был предложить римскому народу не что иное, как видение того, что значит править миром. Естественно, комплекс должен был состоять из изысканных жилых помещений, внушительных фасадов и великих произведений искусства – это само собой разумеется. Более того, расположившись в самом сердце крупнейшего из когда-либо известных городов, они планировали построить нечто совершенно неожиданное: прекрасный парк. В нём должно было быть большое озеро со зданиями вокруг него, символизирующими города; возделанные поля и виноградники; леса и пастбища. В нём должны были бродить как дикие, так и домашние животные. Он был не просто дворцом, он предлагал бесконечно больше. Это должно было быть изображение всех земель и морей, находившихся под властью Цезаря.

Мир, которым правил Рим, должен был оказаться в самом сердце Рима.

Позолота тьмы

В мае 64 года, за три месяца до огненной бури, охватившей Рим, Нерон отправился в Неаполь. Хотя ему не требовался повод для посещения города, на этот раз его цель была вполне определённой. Спустя пять лет после празднества по случаю первого сбривания бороды, Нерон решил продемонстрировать свой талант лиры. Где же ему было дебютировать лучше, чем в самом знаменитом греческом городе Италии? Изысканный и космополитичный Неаполь обещал именно ту публику, которая была нужна Нерону. Он знал, что римские традиционалисты не могут не сердиться. В конце концов, это было частью развлечения. Зрелище, которое предлагалось, было не просто новаторским, но и, безусловно, авангардным: «император, ступающий по подмосткам».63

Ничто не было оставлено на волю случая. Подготовка Нерона к этому великому событию была тщательной. Месяцами он делал все, что только может сделать певец, чтобы укрепить свой голос: регулярно ставил клизмы, лежал на спине со свинцовым грузом на груди, целыми днями ничего не ел, кроме лука-резанца, вымоченного в масле. Он даже привёз с собой группу из пяти тысяч чирлидеров и приказал своим охранникам увеличить количество зрителей, чтобы не было ни единого шанса на свободные места. Ему не о чем было беспокоиться. Спектакли прошли при полном аншлаге. В театр стекались не только местные жители, но и поклонники из других городов. Среди них была группа приезжих александрийцев, чей ритмичный стиль аплодисментов так восхитил Нерона, что он приказал своим личным чирлидерам научиться у них этому искусству. Будучи настоящей суперзвездой, он общался со зрителями после каждого выступления, шутил с ними по-гречески и обедал на публике. Всё прошло с большим успехом.

Но однажды ночью, во время представлений Нерона, в театре, где он выступал, произошло землетрясение, нанеся ему серьёзные повреждения. Сам Нерон, указав на отсутствие жертв, воспринял это как знак божественного одобрения и тут же написал стихотворение, возвещающее об этом. Другие же не были столь уверены. Тем, кто был потрясён пренебрежением Нерона к традиционным чувствам, казалось, что основы всего, что делало Рим великим, были жестоко сотрясены. И их тоже предали огню – ибо ад, разразившийся позднее тем же летом, был столь явно катастрофическим, что наводил на мысль о роковом беспорядке в делах богов и людей. Хотя сразу после пожара Нерон пытался умилостивить небеса как можно более показными мольбами, ни они, ни казнь зловещих и явно мятежных христиан не помешали шепоткам против самого Цезаря. Как бы энергично он ни боролся с последствиями катастрофы и какими бы блестящими ни были его планы возрождения города, он мало что мог сделать, чтобы облегчить горе людей, потерявших всё в огне. Даже по мере того, как шли месяцы и развалины расчищались, гнев продолжал тлеть. Многие горожане, ностальгирующие по тесным кварталам, которые по приказу Нерона заменялись широкими бульварами и малоэтажными домами, жаловались, что в новом городе не скрыться от солнца. Другим, с ещё большей болью, приходилось наблюдать, как землемеры наносят на карту контуры озёр и полей на то, что ещё недавно было их домами. «Заносчивое поместье отняло у бедняков их жилища».64

И не только бедняки. Сенаторы тоже лишились имущества, отнятого у Золотого дома. Даже те, чья недвижимость не была конфискована, знали, что Нерон, разбив парк посреди города, наступил на их престиж. Более века тень сада, благоухающего экзотическими цветами, была высшим символом статуса в Риме. От Мецената до Мессалины городская элита жаждала их с отвисшей челюстью. Теперь же игра была окончена. Окружённый холмами, обширный парк Золотого дома предлагал взору каждого римлянина проблеск павильонов и газонов, которые раньше были привилегией сверхбогатых. По крайней мере, беднякам он дарил ощущение свежего ветра, отдых от однообразия дыма и кирпича; сенаторам же он лишь подтверждал, что они ничто по сравнению с Цезарем. «В городе теперь остался только один дом».65

То, что привычные виды центра Рима были утрачены в сельской местности, свидетельствовало о том, что сенаторы находили самым дезориентирующим в Нероне: его способность разрушать границы всего, что они всегда принимали как должное. Многим эта сила казалась пугающей, ибо намекала на нечто большее, чем просто человеческое. Сам Нерон, правда, едва ли казался порождением сверхъестественного. С бычьей шеей и пухляшом, он так и не избавился от детской пухлости. Однако образ Цезаря не был связан плотью и кровью. Нерон, превративший яхту в смертельную ловушку, а Поле битвы – в бордель, умел обманывать ожидания людей. В мастерской Зенодора, самого известного скульптора в мире, изготавливалась бронзовая голова высотой почти четыре метра.66 Голова, предназначенная для того, чтобы увенчать огромную статую, которая после завершения должна была стоять на страже у входа в Золотой Дом, изображала золотого небесного возничего – Солнце. Однако в контурах лица бога прослеживался более чем намёк на второго возничего. Колосс, как впоследствии стала известна бронзовая статуя, «был задуман как образ Принцепса»67. После завершения работы статуя должна была быть увенчана лучами солнца и изображаться как хранитель мира. Видимая со всех концов города, она намекала бы на статус Нерона, граничащий с божественным.

Однако если под определённым углом его лицо казалось пылающим зловещей яростью, свойственной не человеку, то под другим углом оно словно омрачалось звериной свирепостью. Из множества странных сексуальных игр, которыми, как сообщалось, предавался Нерон, ни одна не была столь тревожной, как та, которая сочетала в себе имитацию разрывания преступников на куски с тошнотворной практикой орального секса. Мужчин и женщин – или мальчиков и девочек, согласно некоторым сообщениям, – якобы привязывали к столбам; Нерона, одетого в шкуры дикого зверя, затем выпускали из клетки, и он делал вид, что грызёт их интимные места.68 Скандальное во всех отношениях, как и неизменно задумывались его представления, представление зловеще искажало происхождение римского народа, чей город, как всем было известно, был основан царём, вскормленным волчицей. Теперь, когда большая часть Рима лежала в руинах, казалось, Нерон намеревался основать его заново. Утверждалось даже, что он хотел переименовать его в свою честь: «Нерополис»69. Правдивы они были или нет, но подобные слухи широко распространялись. О человеке, чьё лицо с определённого ракурса могло показаться лицом бога, а с другого – оборотня, можно было поверить практически чему угодно. И вот в месяцы, последовавшие за катастрофой пожара, в элитных кругах впервые прозвучало заявление столь ошеломляющее, столь чудовищное, что одобрить его значило выставить Нерона преступником, не имеющим аналогов в истории его города: он, наследник Августа и Первый Гражданин своего народа, был тем самым человеком, который сжёг Рим дотла.