Нерон обладал особым талантом оценивать настроения на улице. В отличие от большинства сенаторов, чьи предрассудки против плебса sordida редко основывались на личном опыте, он был знаком с самыми неприглядными уголками города. В молодости они с Отоном часто вместе бродили по трущобам. Переодетые рабами, они пили, воровали и дрались в самых красных кварталах красных фонарей. Уважаемое мнение, естественно, было шокировано — особенно когда сенатор, ударивший человека, пытавшегося его ограбить, а позже обнаруживший, что это был Цезарь, и совершивший ошибку, публично извинившись, был вынужден покончить с собой. И все же Нерон, погружаясь в недра Рима, так же верно обучался, как и слушая лекции своего наставника. Добродетель, учил Сенека, была свойственна городским высотам, где воздух был разреженным и царственным; Порок – это нечто из самых тёмных глубин. «Он имеет обыкновение прятаться в тени, вокруг общественных бань и саун, в местах, где власти вызывают тревогу, мягкий, расслабленный, пропитанный вином и духами, бледный или размалёванный, словно труп». 51 Подобные гневные выпады, отнюдь не предостерегая Нерона от городской низости, естественно, лишь побуждали его вкусить к её удовольствиям. Когда дело касалось подчинения римского народа своей воле, он был закалён, как никогда Сенека. Он знал, когда нужно дать им пряник, а когда – палку.

Наглядным примером этого служит человек, назначенный префектом вигилей. Офоний Тигеллин был известным аферистом, который легко мог попасть под подозрение стражи, вместо того чтобы стать их командиром. Несмотря на свою привлекательность и бедность, он, начиная свою карьеру жиголо, переспал – по крайней мере, так говорили – и с Ливиллой, и с Агриппиной. Осужденный за прелюбодеяние и сосланный в Грецию, он был низведен до унизительной работы в торговле, прежде чем помилование Клавдия позволило ему вернуться в Италию и стать тренером скаковых лошадей. Именно в этой роли Тигеллин стал доверенным лицом Нерона, который обогатил его и к тому же сделал наездником. Достаточно разбойничий, чтобы поддерживать порядок на улицах, но в то же время погрязший в их удовольствиях, он идеально подходил для целей своего господина. Возвышение Тигеллина до префекта вигилей оказалось лишь началом. В 62 году самая деликатная из всех должностей, доступных амбициозному всаднику, стала вакантной, когда Бурр, после долгой борьбы с раком горла, наконец умер. Честный и заслуживающий доверия, он был совсем не таким человеком, как Тигеллин; и Нерон, признавая это, позаботился о разделении командования. Тем не менее, будучи одним из двух префектов претория, Тигеллин теперь идеально подходил для выполнения грязной работы своего господина – а как раз нужно было выполнить особенно срочную задачу.

Прошло три года с момента убийства Агриппины, и теперь Нерон наконец был готов перерезать последнюю нить, связывавшую его режим с режимом предшественника. Несмотря на унизительно яркий роман её мужа с Поппеей, Октавия была в безопасности, пока был жив Бурр. Красивая, величественная и трогательная, она была именно той женщиной, которую любил римский народ. Когда Нерон однажды поднял вопрос о разводе с ней, Бурр открыто отверг это. «Конечно, — усмехнулся он, — и обязательно верни ей приданое». 52 Теперь же Бурр исчез; а его преемник не был лоялен к семье Германика. Когда Нерон поручил своему новому префекту избавиться от Октавии, Тигеллин не колебался. Обвинением, как и всегда, когда требовалось избавиться от неудобной принцессы, было прелюбодеяние. То, что префект был человеком, столь же печально известным своей распущенностью, сколь его жертва славилась своей скромностью, ни на секунду не заставило его задуматься. «Её интимные места чище твоего рта!»53 Так выплюнула одна из служанок Октавии после того, как Тигеллин подверг её пыткам, чтобы заставить дать показания против госпожи. Он пожал плечами от оскорбления. Большинство служанок Октавии были слишком готовы выпрыгнуть с тонущего корабля. Она была должным образом осуждена за связь с рабом. Однако, как и предупреждал Бурр, римский народ отказался терпеть позор дочери Клавдия. Вспыхнули беспорядки. Статуи Поппеи были свергнуты, статуи Октавии украшены цветами. На мгновение Нерон зашатался. Он предложил снова жениться на своей несчастной жене. Но затем, сфабриковав против неё совершенно более подробное и неопровержимое обвинение, он вновь обрёл мужество. После второго обвинительного приговора Октавию заключили в тюрьму на Пандатерии. Там, вскоре после этого, её казнили. Её голова, отправленная Нерону, послужила трофеем для его новой жены, Поппеи Сабины.

Столетием ранее, когда убийцы, нанятые триумвирами, собирали головы аристократов, это отсеивание возвещало о мировой войне. Но не сейчас. То, что Поппея держала голову Октавии на руках, как бы ни возмущались толпы на улицах Рима, не угрожало порядку, который Нерон почти десятилетие обеспечивал миру. Провинции оставались мирными; границы были в безопасности. В 63 году, через год после обезглавливания Октавии, между Римом и Парфией был заключён прочный мир. Было решено, что Тиридат, сын парфянского царя, восседает на армянском престоле, но вскоре он должен отправиться в Рим, чтобы лично получить свою диадему из рук Цезаря. Тем самым было обещано зрелище, которое как нельзя лучше тронуло бы воображение Нерона. На протяжении столетий римский народ считал своим неотъемлемым правом оказывать благосклонность царям; но никогда прежде им не доводилось увидеть это вживую в самом сердце своего города.

Правда, сам Нерон и близко не был в Армении. Когда сенат провозгласил его императором или когда в честь его победы на вершине Капитолия была воздвигнута арка со статуей в полных триумфальных регалиях, тот факт, что он никогда не видел легиона, а тем более не водил его в бой, был незначительной деталью. Нерон понимал, что этот образ для народа, далёкого от тягот армейской жизни, был неизмеримо ярче, чем искаженные слухи о далёких сражениях. Для его сограждан важно было не то, ползали ли мухи по его ранам на какой-нибудь адской и варварской границе, а то, с какой убеждённостью он мог воплощать их тоску по мирному правителю. «Больше не будет гражданских войн, подобных тем, что некогда сотрясали Рим весь мир; больше не будет битв, подобных Филиппам, которые можно было бы оплакивать». 54 Задачей Нерона было заставить город и весь мир поверить в это.

Та же ответственность, конечно, вдохновляла карьеру Августа и привела к установлению правления Цезарей; но времена теперь были совсем другими, и возможности открылись для талантливого и амбициозного принцепса. Таково, во всяком случае, было убеждение, которое Нерон, после почти десятилетия у власти, устоял. Старый, чопорный способ ведения дел и утомительное наследие прошлого обязательств и табу больше не могли терпеть. Ограничения свободы действий Нерона стали для него невыносимыми. Все они должны были быть сметены. Голова Октавии была не единственной, доставленной императору в 62 году. Его убийцам также было поручено устранить двух видных сенаторов, связанных кровными узами с семьей Августов. Одним из них был Рубеллий Плавт, правнук Тиберия, который, по слухам, был любовником Агриппины и который жил в мирном изгнании на побережье Эгейского моря; другой – потомок сестры Августа. Узнав об этих убийствах, сенаторы содрогнулись. Не в последнюю очередь потому, что впервые с приходом Нерона к власти один из них был осуждён по обвинению в оскорблении величия. Обвинение было предъявлено агентом Тигеллина, которому сообщили, что магистрат не только написал сатиру на императора, но и зачитал её на званом обеде. И хотя смертный приговор, после вмешательства неукротимой Фрэзы Пета, был заменён изгнанием, каждый сенатор мог распознать полученное предупреждение.

Для Сенеки, в частности, это стало одновременно и потрясением, и унижением. Прикованный к штурвалу режима Нерона, он оказался не в силах ни изменить то, что он считал всё более катастрофическим, ни покинуть корабль. Лучшее, что он смог сделать, – это добиться от своего бывшего ученика разрешения удалиться в полуотставку. Там его настроение продолжало ухудшаться. Будь то в его ухудшающемся здоровье, в лице дряхлого и беззубого носильщика, которого он в последний раз видел красивым мальчиком-рабом, или в группе корявых платанов, посаженных им собственноручно в юности, он повсюду находил следы распада. Даже сам мир, казалось Сенеке, столкнулся с разрушением. Его воображение преследовала угроза всеобщего апокалипсиса. Конец, когда он наступит, придёт с моря: «С запада накатятся волны, и с востока. Одного дня будет достаточно, чтобы погребти род человеческий». «Все достойное внимания, что было сохранено благосклонностью судьбы и возвеличено ею, все, что благородно и прекрасно, каждый великий трон, каждый великий народ — все будет поглощено».55

Разрушение, однако, могло быть творческим. Именно в этом уверовал Нерон. По его мнению, неплохо было бы очистить мир, закопченный и унылый. Лучше новое начало, чем живая смерть. Те же толпы, что бунтовали в поддержку скучной и трезвой Октавии, никогда, даже если бы им удалось достичь своих целей, не смогли бы насладиться зрелищем Поппеи как жены Цезаря. Провозглашенная августой ослеплённым Нероном всего через несколько месяцев после свадьбы, она сияла и блистала так, как не осмеливались ни Ливия, ни Агриппина. Её мулы были подкованы золотом; она купалась в ослином молоке, чтобы сохранить идеальный цвет лица; она дала своё имя целым брендам косметических средств. «Надеюсь, я умру прежде, чем состарюсь»56 – эта молитва Поппеи, произнесённая после того, как она увидела себя в зеркале под невыгодным углом, суммировала всё, что её муж больше всего в ней обожал. Это говорило об одном из его глубочайших убеждений: лишь поверхностные люди не судят по внешности. Зрелище, иллюзия, драма — вот что действительно имело значение в правлении. Хотя Нерон и был внимателен к деловой суете, его истинной одержимостью был проект, который он считал куда более достойным своего времени и таланта: преобразовать реальность.

Летом 64 года он, как и положено, занялся преобразованием своей столицы в обитель, достойную его надежд и амбиций. Общественные площади Рима стали местом проведения серии пышных пиров. «Казалось, весь город теперь служил дворцом Нерону». 57 Самым экстравагантным из всех был праздник, устроенный Тигеллином на берегу озера на Марсовом поле. Как и на играх, проходивших на противоположном берегу Тибра четырьмя годами ранее, Нерон пресытился на плоту, роскошно украшенном мягкими пурпурными коврами и подушками. Лодки, украшенные слоновой костью и золотом, несли его по водам, кишащим экзотическими морскими животными. Гребцы, сгруппированные по возрасту и специализации, составляли сливки римской мужской проституции. Тем временем на берегах озера римский народ стекался на сенсационные развлечения. В их шуме не было ничего удивительного. Еда и напитки подавались без разбора, а на набережных располагались бордели, где работал самый впечатляющий набор проституток в истории Рима. Здесь были рабы и свободные, профессионалки и девственницы, отбросы трущоб и жёны видных сенаторов – и никому не позволялось отказать клиенту, желавшему переспать с ней. Для толп, стекавшихся сюда, это была мечта, ставшая явью: волшебное сочетание уличных и дворцовых удовольствий.

Нерон, знакомый и с тем, и с другим, осознал глубокую истину о римском народе: в его увлечении всем шокирующим и недозволенным таились как возможности, так и угрозы. Скандал подрывал авторитет прирожденного шоумена только в том случае, если кто-то пытался его скрыть. Выставляйте его напоказ, наслаждайтесь им, ткните носом в него скучных, унылых и немодных, и власть, присущая Цезарю, станет только ярче. Через несколько дней после грандиозного пира Тигеллина Нерон был готов подвергнуть этот тезис еще более экстравагантному испытанию. Подобно галлам, он раскрасился и оделся в женщину, а затем, при ярком свете свадебных факелов, женился на одной из своих вольноотпущенниц. Вместо того чтобы завуалировать церемонию, которая была идеально рассчитана на то, чтобы возмутить консервативное мнение, он устроил её публично – «даже ту часть, которая скрывает ночь, когда невеста – женщина». 58 Всё это было, конечно же, обманом. Суть в том, что Нерон не имел в виду ничего серьёзного. Даже его почитание сирийской богини было уже не тем, что прежде. Со временем он помочится на её статую. В то время как комета зловеще сияла в небе над Римом, и те, кто был потрясён выходками своего правителя, опасались худшего, те, кто был более тонко разбирался в моде, не могли не наслаждаться миром фантазий, сотворённым Нероном. В этом мире всё казалось возможным.

Так оно и оказалось. Вечером 18 июля, через два дня после того, как комета окончательно скрылась из виду, и когда в небе ярко сияла полная луна, в Риме вспыхнул пожар.59 Он начался в южной части цирка, в магазинах, набитых легковоспламеняющимися материалами, и в мгновение ока вышел из-под контроля по всей длине долины. Вскоре он распространялся с ужасающей скоростью по тесным деревянным многоквартирным домам квартал за кварталом и устремлялся вверх по склонам римских холмов. Вигилы оказались бессильны остановить его. Паника охватила город. Многие сплотились, чтобы поддержать своих соседей, помогая тем, кто был инвалидом, спастись от натиска пламени; но другие, бродя по улицам бандами, принялись грабить заброшенные дома и поджигать еще не охваченные огнем районы. Кем были эти вандалы, никто не мог сказать наверняка, ибо слухи распространялись по городу, пребывающему в агонии, так же дико, как и само дикое пламя. Толпы беженцев, закопченных и бездомных, искали убежища, где могли; и Нерон, который был в Анции, когда начался пожар, но поспешил вернуться, чтобы взять на себя ответственность за бедствие, открыл как общественные здания на Поле, так и свои собственные частные поместья. Тем временем, пока трущобы вырастали среди мрамора и клумб, силуэт города позади них был накрыт по всей своей площади возвышающимся цунами пламени. Только через шесть дней, и отчаянной работы по сносу, чтобы создать противопожарную преграду, его наконец удалось остановить. Но даже тогда кошмар не закончился. Пожар вспыхнул во второй раз, бушевал еще три дня, прежде чем снова был потушен – на этот раз, как оказалось, навсегда.