Тем временем снаружи вдоль берега собралась толпа, яркое пламя фонарей разгоралось в темноте раннего утра. Сначала залив оглашал эхом их стенания и молитвы; но затем, узнав о выживании Агриппины, они собрались вокруг её виллы и приготовились к радости. Внезапно раздался топот копыт. По дороге галопом промчалась колонна вооружённых людей. Толпа снаружи была грубо рассеяна; солдаты окружили виллу, а затем ворвались внутрь. Они обнаружили мать Цезаря в тускло освещённой комнате, в сопровождении одного раба. Агриппина смело выступила против них, но её настойчивые заявления о том, что Нерон не мог иметь в виду её убийство, были подавлены, когда один из мужчин ударил её по голове. Ошеломлённая, но всё ещё в сознании, Агриппина подняла глаза и увидела центуриона, обнажающего меч. Услышав это, вместо того, чтобы продолжать протестовать, она решила умереть той, кем она была: дочерью Германика и потомком древнего рода героев. «Ударь меня в живот», — приказала она, указывая на свою матку. И тут же пала под градом мечей своих убийц.

Шок от преступления прокатился эхом по небесам. После поспешного избавления от тела Агриппины, её прах был захоронен рядом со старой виллой Юлия Цезаря, на мысе, возвышающемся над морем; и с этого мыса, как сообщалось, неоднократно раздавался звук труб, которому вторили другие звуки со всего залива. Некоторые говорили, что Нерона, отступающего с места убийства в Неаполь, посетил призрак его матери; и что его преследовали во сне, как и Ореста, хлысты и пылающие факелы фурий. Его страсть к оживлению древних мифов давно была на виду; но теперь, самым шокирующим и дерзким образом, он сам оказался в центре внимания как герой легенды. Вся его преданность театральности, весь его энтузиазм по отношению к сценическому искусству, всё его наслаждение позировать как кто-то бесконечно превосходящий круг простых смертных, способствовали несравненному зрелищу - и весть о нём заполнила мир. Яхта, которая перевернулась его мать, была смоделирована, как достоверно сообщалось, по образцу крушения лодки, свидетелем которого Нерон был в Риме; осматривая тело Агриппины перед кремацией, он, как говорили, раздел его догола, внимательно осмотрел, а затем пробормотал: «Я не знал, что у меня такая красивая мать». 26 Сам Нерон, далекий от того, чтобы наказывать тех, кто распространяет подобные слухи, казалось, наслаждался мелодрамой всего этого. Когда в Риме появились граффити, обвиняющие его в матереубийстве, он не предпринял никаких усилий, чтобы выследить виновных; И когда известный своей суровостью моралист по имени Фрэза Пет, вместо того чтобы согласиться с официальным осуждением Агриппины как предательницы, решил покинуть здание Сената в знак протеста, Нерон проигнорировал это оскорбление. Он знал римский народ и правильно оценил его реакцию. Он рассчитал, что его преступление, именно в силу своей титаничности, лишь укрепит его харизму. Не будучи ни подлым, ни жалким матереубийцей, он успешно создал себе образ трагически блистательной фигуры, нового Ореста. Когда он вернулся в Рим из Кампании, толпы выстроились встречать его, словно на триумф.27

Чувство облегчения, охватившее Нерона, было невероятно сладким. Он играл по опасно высоким ставкам – и выиграл. До самого конца Агриппина сохраняла расположение преторианцев. Когда Нерон, узнав о её побеге с заминированной яхты, приказал отряду преторианцев явиться к ней на виллу, чтобы прикончить её, Бурр наотрез заявил ему, что они никогда не убьют дочь Германика. Только с её казнью специально назначенным карательным отрядом и наступлением рассвета Нерон смог расслабиться: Бурр, смирившись с резкой переменой обстоятельств, приказал своим старшим офицерам явиться к Цезарю и поздравить его с «раскрытием коварных замыслов матери». Сенеке тоже не удалось сохранить руки чистыми. Вынужденный Нероном тайно передать оправдательное письмо в Сенат, он тоже оказался соучастником убийства. Единственным спасением для него и Бурра было то, что они были не одни. Вернувшись в Рим, Нерон объявил, что игры станут «величайшими из всех»29, празднованием его победы над матерью. На них был созван весь римский народ. Всем было предложено окунуть пальцы в кровь Агриппины.

Это было предложение, от которого мало кто отказывался. Игры, устраиваемые на разных площадках города, были такими же зрелищными, как и обещал Нерон. Всадник спускался на слоне по канату. Спектакли с новейшими спецэффектами приводили публику в восторг огненными зрелищами разрушения. Среди толпы было разбросано огромное количество жетонов, дававших счастливым получателям право на все: от драгоценностей до диких животных, от многоквартирных домов до золота. Тем временем на Форуме сам Нерон был занят жертвоприношением. То, что молния недавно испепелила стол, за которым он обедал; что женщина родила змею; что было затмение: при обычных обстоятельствах все это могло бы показаться зловещими предзнаменованиями гибели. И, возможно, так оно и было; но если так, то они лишь усиливали, а не уменьшали блеск звездной пыли Нерона. Убив свою мать, в конце концов, он спас Рим от его закоренелой и губительной жажды власти; И он сделал это героической ценой. Именно ради своих сограждан он взял на себя вину матереубийства; теперь, празднуя собственное спасение, римский народ мог разделить свою роль в этой замечательной драме. Когда в безоблачном небе над Римом, как раз в самый разгар празднеств, появилась комета, яркая и зловещая, многие опасались худшего; но ещё больше людей видели в Нероне того, кем он себя называл – своего спасителя. Столетием ранее, вслед за мартовскими идами, сияние звезды на небе возвещало о бедствии для всего мира; но не сейчас. Сенека, не имея иного выбора, кроме как продолжать играть роль сообщника Нерона, достойно восславил роль своего господина: «Ему удалось искупить дурную славу комет».30 Достойная дань уважения: ведь Нерон тем летом 59 года успешно преобразил убийство в жертву, амбиции в бескорыстие, а матереубийство в благочестие. Комета или нет, не могло быть никаких сомнений относительно того, кто была этой звездой.

Но Нерону было мало просто играть роль импресарио. Тем же летом 59 года он устроил ещё один праздник – частное празднование, устроенное в честь первого бритья бороды. Игры проходили на другом берегу Тибра, между озером, где Август устроил свою знаменитую реконструкцию битвы при Саламине, и самой рекой. Развлечения продолжались до самого утра. Банкеты проходили на баржах, рощи заполнялись борющимися парами, а в полночь сам Нерон под ликующие возгласы отплывал из озера в Тибр: прикосновение Бай в самом сердце Рима. Однако основное внимание уделялось театральным феериям, и в них, как и на публичных играх, выступали артисты из сливок элиты. «Ни воспитание, ни возраст, ни государственная должность не могли их сдерживать». 31 Одной танцовщице, бывшей невестке Клавдия, было за восемьдесят. 32 Однако кульминацией развлечений стал сценический дебют самого Нерона. Перебирая струны лиры, он пел своим зрителям об ужасных увечьях и убийствах из античных мифов: о мальчике, кастрирующем себя; о матери, убивающей своего сына. Для двадцатиоднолетнего Цезаря это был момент головокружительного восторга. Зрители ликовали и аплодировали. «Наш Аполлон, — кричали они, — наш Август!» 33 Однако для некоторых восторг звучал довольно неискренне. Там был Бурр с офицерами и солдатами преторианцев; то же самое делал и Сенека, старший брат которого вывел Нерона на сцену, а сам он был вынужден вместе с префектом подбадривать своего господина, размахивая руками и хлопая тогами. «Чем больше орудий пытки выставляет напоказ палач, тем большего он способен добиться – более того, один их вид скорее сломит человека, чем терпеливое перенесение боли». Так Сенека, ни разу не упомянув Нерона, позже доверительно признался другу: «Подобным же образом ничто не способно лучше промыть нам мозги и поработить нас, чем ослепительный блеск зрелища».

И Нерон, успешно прощупав почву, только начал.

Весь мир — театр

В 60 году н. э., почти через два десятилетия после пересечения Атласских гор, Светоний Паулин был близок к завершению экспедиции на противоположный конец света.35 Как в Мавритании, так и в Британии: его продвижение было изнурительным. Взятие Каратака, отнюдь не ознаменовало конец британского сопротивления, а дало лишь краткую передышку от задачи усмирения. Уэльс, где вождь катувеллаунов сделал свой последний бой, был особым испытанием. Гористый и населенный печально известными своей неукротимостью племенами, он бросил вызов череде римских наместников. Светоний, чей рекорд в пересечении гор был непревзойденным, был очевидным человеком, чтобы закончить работу. И действительно, два года спустя после своего назначения в Британию ему удалось наложить печать римского господства даже на самые дикие уголки страны. Только остров Мона — современный Англси — все еще держался. И теперь, когда его пехота сосредоточилась в плоскодонных лодках, а кавалерии было приказано продвигаться по мелководью, Светоний был готов пересечь пролив и окончательно покончить с сопротивлением.

Но выполнят ли его солдаты приказ? Мона была переполнена беженцами; и они, заполонившие берег, выли и пели с таким зловещим эффектом, что легионеры на мгновение оцепенели от ужаса. Там были женщины с факелами, которые в своих черных одеждах и спутанных волосах больше всего напоминали Фурий; и были там друиды. Но затем, собравшись с духом, люди Светония начали продвигаться к противоположному берегу. В конечном счете, это оказалось легкой прогулкой. Вскоре защитников подожгли пламенем их собственных факелов. Обугленные трупы были разбросаны по пляжам. Затем настала очередь срубить священные рощи острова: ибо Мона внушала захватчикам страх как главное святилище друидов и ужасающих духов, умиротворенных их смертоносными обрядами. Победа над варварской дикостью и опустошение святилищ, украшенных человеческими внутренностями, – Светоний совершил двойной экзорцизм. Весть о его подвиге, дошедшая до Рима, послужила волнующим напоминанием жителям столицы о том, что в отдалённых уголках мира всё ещё существуют захватывающие проявления героизма и колдовства. Казалось, ничто, каким бы далёким оно ни было, не было недостижимо для римского народа.

Это послание Нерон, несмотря на полное отсутствие у него военного опыта, естественно, стремился продвигать. Почему бы блеску его харизмы не найти отражения даже в самых тёмных пустошах Севера? Особый триумф был достигнут, когда один из его распорядителей мероприятий, отправленный за янтарём прямо с Балтики, вернулся с добычей. Агент настолько успешно выполнил свою миссию, что привёз богатства, достаточные для украшения целой арены. Сети, оружие, даже носилки, на которых уносили мёртвых гладиаторов, – всё это сияло цветом волос Поппеи. «Всё стало настолько глобализированным, — с удивлением писал Сенека, — что ничто не осталось на своих привычных местах».36 Будь то в амфитеатре Нерона, сверкающем янтарём и с его медведями, охотящимися на тюленей, или среди суматохи рынков, торгующих товарами из таких далёких мест, как Индия, или на холме над Полем, где большая карта иллюстрировала для проезжающих граждан полный, ослепительный масштаб их власти, напоминания о статусе Рима как последнего из мировых городов были неизбежны.*2 Все дороги вели туда, и все дороги вели оттуда. На Форуме, чтобы отметить официальное место, где они начинались и заканчивались, Август установил веховой камень, обшитый бронзой: центр мира. Размышляя о гигантской паутине, которую римское величие сумело сплести через горы, леса и моря, некоторые всё ещё задавались вопросом, насколько далеко могут простираться её нити. «Возможно, в будущем наступит эпоха, когда Океан ослабит узы вещей, когда вся широта земли откроется, когда откроются новые миры и когда сама Туле будет служить лишь остановкой на пути к другим землям».37

Сенека, представляя себе римские корабли, прокладывающие путь к ещё не открытым континентам, не обязательно одобрял это. Как философ, он не видел ничего достойного празднования в вечном движении. Процветание, являющееся признаком великой империи, было, по его мнению, явлением коварным и губительным для души, характеризующимся постоянным беспокойством и обречённым лишь на мучения. И всё же, восхваляя прелести бедности, он не мог не поддаться тому, что осуждал. Матереубийство Нерона не только не повергло Сенеку в шок, но и лишь укрепило его в решимости удержать власть. Чем меньше юный Цезарь склонялся к его советам, тем большую ответственность он чувствовал за то, чтобы продолжать их давать. Так Сенека остался рядом с Нероном и, оставаясь рядом, оказался жертвой многочисленных соблазнов, которые представляла собой власть в мировом масштабе. «Мудрецу незачем отправлять послов за море, разбивать лагеря на вражеских берегах, решать, где лучше всего разместить гарнизоны и форты». 38 Несомненно, и всё же сам Сенека, будучи самым доверенным советником Нерона, не имел иного выбора, кроме как погрузиться именно в такие детали. Он был в курсе донесений с британского фронта и внимательно следил за обстановкой на острове. Он убедил себя, что стремление вождей подчиниться новому порядку – редкая возможность для инвестиций; и поэтому он одолжил им средства, необходимые для строительства, одежды и жизни, подобно римлянам. Но он просчитался. Бритты плохо разбирались в финансовых вопросах и не были в состоянии выплачивать огромные проценты, взимаемые с их займов. К тому же Сенека всё больше осознавал, насколько серьёзным оттоком рабочей силы для римлян стало завоевание острова. Доступ к британским толстовкам и охотничьим собакам едва ли компенсировал огромные расходы на содержание четырёх легионов. Поговаривали даже о сокращении потерь Рима и полном отступлении.*3 Сенека, будучи в более выгодном положении для инсайдерской торговли, чем кто-либо другой, приказал своим агентам в Британии вернуть ему займы.

Время оказалось неудачным. Сборщики долгов уже вовсю рыскали по новой провинции. Чиновники, ответственные за её финансы, решив выжать из неё как можно больше доходов, начали вымогать деньги у вождей племён, которые по закону считались не подданными, а союзниками Рима. Одним из таких вождей был Прасутагас, царь иценов, племени, жившего на равнинных и холмистых землях к северу от Камулудуна. Стремясь защитить интересы своих дочерей, он назвал их своими наследницами наряду с Нероном. Однако после его смерти римские власти предприняли попытку аннексировать всё. Всё царство было разорено до нитки. Две дочери Прасутагаса, вместо того чтобы пользоваться уважением, подобающим их рангу, были изнасилованы, а его жена, огненноволосая царица-воительница по имени Боудикка, была привязана к позорному столбу и высечена. Это оказалось роковой ошибкой.