Спустя пятнадцать лет после его убийства ненависть римской элиты к Калигуле оставалась столь же ядовитой, как и прежде. Для Агриппины, в частности, мысль о том, чтобы представить Нерону своего брата в качестве образца для подражания, едва ли могла быть более чудовищной. Для Сенеки – тоже: Калигула презирал и высмеивал философа, называя его разносчиком банальностей, и подумывал казнить его. Однако в окружении Нерона были и те, у кого сохранились более тёплые воспоминания. Авл Вителлий, этот закалённый ветеран пирушек Калигулы, с привычной для его семьи ловкостью и ловкостью, присущей его семье, постарался завоевать расположение нового императора; и он, как человек, участвовавший в гонках на колесницах и получивший в качестве доказательства спортивную травму, едва ли мог более сочувствовать тяге Нерона к роскоши. На другом берегу Тибра, напротив Палатина, отмеченного самым высоким обелиском в Риме, находился частный ипподром, начатый Калигулой, но так и не достроенный: упадок, который Нерон, поддержанный такими приближенными, как Вителлий и Отон, намеревался исправить. Что дядя, то племянник: по сравнению с зрелищностью, дерзостью и одобрением римского народа, кого волновало, что подумают самодовольные консерваторы?

Вот только на тот момент мечты Нерона превзошли его стойкость. Когда Сенека, потрясённый тем, что его бывший ученик выставляет напоказ свой интерес к цирку, не говоря уже о том, чтобы самому ездить на колесницах, попытался обуздать его энтузиазм, они пришли к компромиссу. Несмотря на то, что дед Нерона славился своим мастерством на ипподроме, а его отец, позорно сбив ребёнка, мчась на Аппиевой дороге, сам Нерон довольствовался тем, что занимался этим в уединении. Однако он наотрез отказался признать, что этот вид спорта недостоин его и отвлекает от более важных дел. Он заявил Сенеке, что это развлечение древних царей, воспетое в песнях поэтов, почитаемое богами. Для Цезаря управление колесницей не было, что бы ни утверждали более чопорные сенаторы, оскорблением величия Рима – совсем наоборот. Времена изменились. Скрывать блеск харизмы, подобной той, что была у Нерона, было бессмысленно. С таким же успехом можно было надеть козырёк на солнце.

В конце концов, даже Август, несмотря на то, что выдавал себя за магистрата римского народа, осмелился намекнуть на то, что значит править миром. Именно поэтому он распространял слухи о том, что его мать забеременела от змеи; именно поэтому на свой свадебный пир он явился в облике Аполлона; и именно поэтому в библиотеке на Палатине он разрешил установить свою статую в костюме своего божественного покровителя. У этого бога было множество атрибутов. Поднявшись с Форума к дому Цезаря, горожане, возвышаясь над дорогой, увенчивая величественную арку, построенную Августом, могли увидеть знаменитую скульптуру Аполлона, правящего колесницей солнца; если же они продолжали путь к вершине холма и входили в его храм, то в святилище их ждало совершенно иное изображение бога, облачённого в одежды профессионального музыканта и держащего в руках лиру – семиструнную кифару. То, что Август, опасаясь реакции римского народа, довольствовался лишь намёками, юный и золотистый Нерон ликовал. Не довольствуясь завершением частного цирка, начатого Калигулой, он вознамерился превзойти его, освоив печально известную своей сложностью кифару и исполняя под неё собственные композиции. Редко выпадала свободная минута, которую он не тратил, перебирая струны или не настраивая голос. Свет и музыка, атрибуты прекраснейших и ужаснейших из богов, были качествами, достойными и юного Цезаря. Отнюдь не позоря его, как утверждал Сенека, а, наоборот, мастерство Нерона в управлении колесницей и лирой, отточенное до сверхчеловеческой высоты и явленное римскому народу, послужило бы провозглашению золотого века.

Таковы, во всяком случае, были долгосрочные амбиции. Однако на данный момент они оставались фантазией. Нерон, ещё не достигший подросткового возраста, всё ещё пытался поразить мир настолько, насколько, как он знал, способен. Слишком многое стояло у него на пути. Мрачное неодобрение иссохших и костлявых сенаторов; постоянные приливы и отливы различных фракций на Палатине; шаткая лояльность преторианцев – всё это служило препятствием для амбиций молодого Цезаря. Тем не менее, чем больше Нерон привыкал к власти, тем охотнее он был исследовать, чего можно добиться с её помощью. В 57 году, в возрасте девятнадцати лет, он открыл новый амфитеатр на Марсовом поле. Построенный менее чем за год и с использованием балок, высеченных из «самого большого дерева, когда-либо виденного в Риме»13, он был возведён в масштабе, соразмерном амбициям его спонсора. Тем не менее, несмотря на обширность пространства, он не был заинтересован в постановке чего-то столь вульгарного, как простая кровавая баня. Как сам амфитеатр с его сетками из золотой проволоки, подвешенными над ареной на слоновьих бивнях, был украшен с художественным вниманием к деталям, так и развлечения отражали увлечение Нерона разрушением границ между повседневным и фантастическим. Те, кто набивался на трибуны, словно приглашались в древний и жестокий мир, где чудовища рождались из неестественной похоти, а люди с крыльями из воска и перьев стремились летать. Для развлечения зрителей женщину, заключённую в деревянную телку, могли посадить на быка, а артиста, подвешенного высоко над ареной, сбрасывали вниз. Миф превращался в захватывающее зрелище, где крики, запахи страха и резня были абсолютно реальными. Однажды сам Нерон был обрызган кровью человека, подлетевшего слишком близко к солнцу.

Как продемонстрировал Клавдий, заказы Цезаря были практически безграничны, если только у него были видение и деньги. Нерон ценил изобретательность и, конечно же, не меньше своего предшественника восхищался великими инженерными достижениями. В Остии причалы и волнорезы зарождающегося порта продолжали кишеть рабочими, и Нерон, когда строительство было официально завершено, не колеблясь присвоил себе заслугу.14 Однако просто подчинить море своей воле было недостаточно для масштаба его амбиций. «Никогда не было зрелищ, которые можно было бы сравнить с этим – ибо они затмевают всё, что мы видели!»15 Восторг, испытываемый зрелищами Нерона, даже среди самых пресыщенных римлян, был столь же радостным, сколь и непринужденным: должное отражение замечательных подвигов, достигнутых теми, кто отвечал за их организацию. Пока инженеры в Остии превращали море в сушу, их коллеги в самом сердце Рима, на Марсовом поле, превращали сушу в море. Великая морская битва при Саламине, воссозданная десятилетиями ранее Августом, была вторично поставлена в амфитеатре Нерона. Перед ошеломлёнными зрителями предстали сцены, которые могли бы показаться сошедшими с небес на землю из Путеол или Бай: хлопанье вёсел; скольжение военных галер; появление на поверхности странных существ глубин. Действительно, некоторые нововведения были настолько смелыми, что поразили бы наблюдателей даже в Неаполитанском заливе. Особенно чудесной была механическая яхта, которая, словно потерпевшая кораблекрушение, «казалось, распадалась, выпуская на волю диких животных, – а затем, собираясь заново, выглядела как новая».16 Даже Нерон был впечатлён.

Агриппина, отмечавшая склонность сына к тратам на чудеса и развлечения, была не столь щедра. Как могла позволить себе только женщина, потерявшая состояние, она ценила деньги. Неумеренные траты казались ей неразумными и опасными. Когда Нерон выделил одному из своих вольноотпущенников внушительную премию, она приказала высыпать деньги перед ним большой кучей, чтобы он сам видел, какое состояние растрачивает. Нерон, беззаботно пожав плечами, тут же приказал удвоить сумму. «Я и не подозревал, что так скуп». 17 Чем старше он становился, тем нуднее ему становились постоянные придирки матери. Требования долга, ответственности, государственного управления всё больше угнетали и раздражали его. Однако, что приводило его в ярость, он не мог от них отмахнуться. В конце концов, он был женат на них. Его жена, ревностная и строгая дочь Клавдия, была живым напоминанием о том, чем он был обязан матери. То, что Агриппина была так близка Октавии, что Нерон считал её неподходящей, лишь усиливало его раздражение по отношению к ним. Роскошный по натуре, он глубоко возмущался своим браком без любви. Акта, чья неизменная власть над ним позволила ей сенсационно разбогатеть, по-прежнему была очень дорога Нерону; но она, конечно же, как бывшая рабыня, никак не могла стать его женой. Затем, в 58 году, он снова влюбился – и на этот раз объектом его страсти стала женщина совсем другого класса. Поппея Сабина, дочь и тёзка соперницы, затравленной Мессалиной, была красива, умна и элегантна; но, что самое главное, она была внучкой человека, добившегося консульства. Её воспитание, хотя и не могло сравниться с воспитанием Октавии, было далеко не презренным. Нерон мог смотреть на нее и представлять ее своей женой.

Естественно, сначала нужно было преодолеть множество препятствий. Первым из них, и наименее непреодолимым, был муж Поппеи, близкий друг Нерона, Отон. На улицах Рима, где безжалостно собирались подробности личной жизни Цезаря, точные обстоятельства похождения Поппеи в постель стали предметом жарких споров: хвастался ли Отон слишком часто сексуальной привлекательностью своей жены или женился на ней, чтобы облегчить другу измену Октавии? Какова бы ни была истина, несомненно, что к 58 году Нерон решил, что Поппея нужна ему исключительно. Раздумывая, казнить ли друга или просто изгнать на край света, он выбрал путь милосердия, отправив Отона в Лузитанию, на атлантические окраины Иберии, чтобы тот служил там правителем. Любимый или нет, муж Поппеи уже пережил свою бесполезность. Нерон никогда не был склонен скрывать свои чувства. Он предпочитал выставлять их напоказ. Больше не нужно было скрывать свою интрижку.

Сам Нерон, конечно же, мог позволить себе проигнорировать последовавший скандал; как, впрочем, и Поппея, как выяснилось, тоже. Ревнивая ненависть тех, кто оклеветал её как «высокомерную блудницу»18, была ценой, которую стоило заплатить за преданность Цезаря. Насколько амбициозной и в то же время обаятельной была Поппея, настолько же сияющей была её харизма, воплощая всё то, что Нерон больше всего ценил в женщине. Даже цвет её волос – ни светлый, ни тёмный – выделял её на фоне остальных: Нерон называл его «янтарным»19, и вскоре он стал эталоном среди модниц по всему городу. На фоне обаяния Поппеи несчастная Октавия едва ли могла не казаться ещё более ничтожной. То же самое можно сказать и о перспективах Агриппины: именно слухи о её отчаянии, содержавшие шокирующие подробности, свидетельствовали о том, насколько сложно ей стало держать Нерона под контролем. Что она намеревалась отлучить сына от Поппеи, соблазнив его сама. Что она начала приставать к нему, разукрашенная и одетая как проститутка, всякий раз, когда он был пьян. Что Сенека был настолько обеспокоен поведением Агриппины, что послал Актею предупредить Нерона о позоре своей репутации. Были, однако, и другие, утверждавшие обратное: что первый шаг сделал сам Нерон, а не его мать. Реальность, конечно же, была скрыта непроницаемой тьмой. Радость, которую слухи об инцесте приносили римскому народу, неизменно превосходила лишь невозможность узнать, правдивы ли они.

Однако, когда дело дошло до выявления источника сплетен, задача оказалась не такой уж непреодолимой. Агриппину уважали даже враги за её железную самодисциплину, в то время как Нерон, несомненно, любил шокировать. Отмечалось, что он держал в качестве одной из своих наложниц женщину, вылитую Агриппину, «и что всякий раз, когда он ласкал её или показывал её прелести другим, он заявлял, что спит с его матерью».²0 Возмутительное хвастовство, но, можно было бы подумать, оно было сделано с целью прощупать общественное мнение. Создавалось впечатление, что Нерон, намеренно шокируя людей, устанавливающих границы дозволенного, хотел проверить, насколько далеко он осмелится зайти. Каково это, казалось, спрашивал он себя, нарушить роковое табу?

Задолго до этого, ещё при рождении Нерона, Агриппина обратилась к астрологу, чтобы узнать, что написано по звёздам о её сыне. Астролог сообщил ей две вещи: он будет править миром – и убьёт свою мать. «Пусть убьёт меня, – как говорят, ответила Агриппина, – лишь бы он правил». 21 Правдива ли эта история? Если да, то обострение отношений с сыном, несомненно, часто напоминало о пророчестве. Однако к началу 59 года напряжённость между ними, казалось, начала спадать. Нерон, демонстративно проявив доброту, пригласил свою мать провести с ним отпуск в Байях. В середине марта Агриппина прибыла на корабле из Анция, города к югу от Рима, где двадцать один год назад родился её сын. Нерон лично встретил её, а затем сопроводил мать на её виллу – роскошный особняк, некогда принадлежавший Гортензию Горталу. Здесь, проводив её к пристани, он преподнёс ей великолепно оснащённый подарок: её собственную яхту. Вечером Агриппина отправилась на носилках вдоль побережья на север, в Байи, где остановился Нерон. С огромной нежностью он усадил её почётное место рядом с собой и проговорил с ней до самого утра. К тому времени, когда ночь бархатом опустилась на залив, было слишком темно, чтобы она могла вернуться домой на носилках; поэтому Нерон, сообщив матери, что её новая яхта пришвартованна снаружи, проводил её до пристани. Там он обнял и поцеловал её. «Для тебя я живу, — прошептал он, — и благодаря тебе я правлю». 22 Долгий, последний взгляд в её глаза — и затем он попрощался с ней. Яхта снялась с якоря. Она плавно исчезла в ночи. На берегу мерцали огни, освещая изгиб «прекраснейшей бухты в мире», 23 а над головой сияли звёзды. Весла били, доски скрипели, голоса перешептывались на палубе. В остальном всё было спокойно.

Затем крыша внезапно обрушилась. Сама Агриппина была спасена от гибели только благодаря приподнятым бортам ее ложа; но когда яхта, лениво дрейфуя в течение нескольких минут, начала качаться и накреняться, ее выбросило в море. Ее подруга, покачивавшаяся рядом с ней, так отчаянно хотела, чтобы ее спасли, что закричала: «Я Агриппина!»; но не успела она это сделать, как ее забили до смерти веслами и шестами. Сама Агриппина, стараясь держаться как можно тише, уплыла от того, что теперь стало смертельной ловушкой; и пока она плыла, она встретила нескольких рыбаков, которые вытащили ее из воды и отвезли на берег.24 Оттуда, дрожа и истекая кровью, она, пошатываясь, вернулась на свою виллу. Прекрасно понимая, кто, скорее всего, стоит за покушением на её убийство, но также и мучительно осознавая, что, загнанной в угол, у неё не было иного выбора, кроме как притвориться невиновной, она отправила Нерону сообщение о случившемся. Затем она перевязала свои раны.