Конечно, у неё были веские причины помнить о богине Неми. Уже после замужества с Клавдием она пыталась искупить грех инцеста, организовав искупительные обряды с мужем в священной роще. Затем, несколько месяцев спустя, Клавдий совершил официальное посвящение Диане: попросил богиню оберегать его и Агриппину, а также Нерона и Британика. Этого оказалось недостаточно. Богиня покинула Клавдия. Лампады всё ещё горели в святилище, которое он заказал в Неми; но теперь он был мёртв, и ходили слухи, что в этом виновата его жена. Правда это или нет, Агриппина знала, что лучше не полагаться на свечи Диане ради собственной безопасности. Урок святилища в Неми не ускользнул от неё. Богиня благоволила тем, кто сам ковал свою удачу. Итак, едва Клавдий был жив, Агриппина разослала своим агентам в Азию приказ отравить наместника провинции, который, как и её сын, приходился праправнуком Августу. Так, во всяком случае, предполагали в Риме, когда туда дошли известия о смерти несчастного. И это было вполне разумно. Судьба Нарцисса, арестованного при спешном возвращении из Кампании, не оставляла ни у кого сомнений в том, что Агриппина расчищает палубу. Самоубийство под стражей любимого вольноотпущенника Клавдия окончательно закрепило её контроль над Палатином. Теперь, когда Паллас ещё надёжнее управлял финансами, чем прежде, Бурр командовал преторианцами, а Сенека был готов вершить дела в Сенате, она могла похвастаться своими ставленниками повсюду. Когда сенаторы проголосовали за присвоение ей звания жреца Божественного Клавдия и удвоение числа ликторов, предоставленных Ливии в период её вдовства, это стало кульминацией её удивительного возвращения. «Она осмелилась стремиться к власти над священным миром». Никогда прежде римский народ не мог сказать этого ни об одной из своих женщин.

Однако вершина, достигнутая Агриппиной, была шаткой. Сам факт её покорения не мог не внушить большинству мужчин острого недоверия. Сенаторы, созванные на Палатин, были глубоко возмущены её присутствием за занавесом, подслушивающим каждое их слово. Сенека, несмотря на весь свой долг перед ней, был глубоко обеспокоен её претензиями. Будучи дочерью Германика, Агриппина не видела причин, почему бы ей не утвердить свою власть на границах так же прочно, как и во внутренних делах. Она, безусловно, обладала даром в военных делах. Когда закованного в цепи Каратака вели к Клавдию, там же была и Агриппина, сидевшая рядом с мужем на троне под орлами – «беспрецедентное дело». 2 Её неизменный интерес к Германии, где её отец совершил столько героических подвигов, а сама она жила в детстве, привёл к тому, что столица Рейна была переименована в её честь, так что Алтарь убиев стал Колонией Агриппинской – будущим Кёльном. Однако теперь, в первые месяцы правления её сына, внимание было приковано не к северной границе, а к Армении, где парфяне пытались заменить поддерживаемого римлянами царя своей марионеткой – кризис, в разрешении которого Агриппина решила взять на себя ведущую роль. Когда в Рим прибыло армянское посольство, она сочла само собой разумеющимся, что её посадят рядом с сыном, чтобы встретить их. Сенека, закоренелый штатский человек, чей учёный темперамент и хронические заболевания дыхательных путей лишь усилили его уважение к воинским традициям римского народа, был потрясён. Решив соблюсти хотя бы некоторые границы приличия, он приказал Нерону подняться со своего места, спуститься к матери и отвести её в сторону. Скандал был предотвращен.

«Это я сделала тебя императором». 3 Так Агриппина постоянно напоминала своему сыну. Нерону, которому едва исполнилось шестнадцать и который был воспитан так, как мог быть воспитан только римский ребенок, в почтении к своему родителю, не оставалось ничего иного, кроме как послушать. Различные нововведения возвещали об этом римскому народу. На монетах Нерона его профиль и профиль Агриппины, одинакового размера, были изображены лицом друг к другу, как бы в честь их партнерства; в своих надписях он обязательно включал линию происхождения как от матери, так и от отца. Тем не менее, должны были быть пределы. В конце концов, он был правителем мира. Он не мог позволить себе выглядеть подкаблучником своей матери. Вместо этого, достаточно проницательный, чтобы понять, каким консильери он имел в лице Сенеки, Нерон был доволен, даже теперь, будучи Цезарем, оставаться учеником своего старого наставника. Получив совет с железной решимостью справиться с кризисом в Армении, он увеличил численность войск на восточном фронте и отправил ветерана германской границы взять ситуацию под контроль. В результате парфяне вскоре начали искать условия. Тем временем, вернувшись в Рим, Нерон продолжал с большим хладнокровием демонстрировать образец благодетельного правителя. Он любезно отказался от предложения Сената установить ему статуи из золота и серебра. Он объявил о прекращении судебных процессов по обвинению в измене, которые так запятнали репутацию Клавдия, и, что ещё важнее, сдержал своё слово. Однажды, когда ему принесли на подпись смертный приговор, он вздохнул, а затем с большой театральностью посетовал, что вообще научился писать. «Он не упускал ни одной возможности, короче говоря, продемонстрировать свою щедрость, своё милосердие и свою благосклонность».

Фракции, таившиеся под поверхностью дома Цезаря, всегда искали новые поля сражений. Теперь, в борьбе за продвижение молодого императора, Агриппина и Сенека нашли идеальный объект для своего растущего соперничества. Два сильных, но противоречивых образа Нерона были представлены миру: как послушный сын Августы, дочери Германика, без которой он был бы никем; и как отец своего народа, мудрый не по годам, «всегда снисходительный в заботе о своих детях».5 Сам Нерон, словно кукла, обнаружил, что его вечно облачают в одежды, которые для него подобрали другие. И всё же было нелегко бороться с этим унижением. У Агриппины были союзники повсюду, и блеск, который её несравненное происхождение придавало легитимности Нерона, был бесценен. Между тем, Сенека, как никто другой, сведущий в традициях, высоко ценимых римским истеблишментом, был бесценен своей способностью адаптировать их к нуждам своего господина. Ни то, ни другое нельзя было отвергнуть; и Нерон, осознавая слабость своего положения, пока ещё не решился даже попытаться.

Тем не менее, чем более утомительным ему казались мать и наставник, тем больше ему хотелось проявить себя. Возможностей было предостаточно. Когда, раздражённый женитьбой на дочери Клавдия, навязанной ему Агриппиной, он начал искать женщину, более подходящую его вкусам, чем серьёзная и благородная Октавия, он вскоре нашёл её в лице бывшей рабыни по имени Акта. Агриппина, как и следовало ожидать, была в ужасе. «Служанка в качестве моей невестки?»6 Этого нельзя было допустить. Однако вместо того, чтобы отступить, Нерон обратился за помощью к своему наставнику, который тут же организовал посредничество одного из своих соратников между Актой и её возлюбленным. Однако Сенека, даже усердно продвигая свою юную ученицу как образец ответственности, столкнулся с собственными трудностями. Нерону, уставшему жить, следуя строгим идеалам своего наставника, захотелось выпустить пар. Его амбиции всячески поддерживал молодой повеса по имени Марк Сальвий Отон, чья яркая экстравагантность и привычка подбрасывать несчастных в военных плащах делали его человеком по сердцу Нерона. Отон, в отличие от Сенеки, не пилил его вечно по поводу его долга; Отон, в отличие от Сенеки, был знаком с самыми неприглядными, самыми пороковыми кварталами Рима. Совершенно новые измерения опыта и возможностей, едва намёками на которые были в философских книгах, ждали своего открытия на улицах города: захватывающая перспектива для любого молодого человека, который, подобно Нерону, «любил невероятное»7. Всё чаще не Сенека «делился с ним всеми своими планами и секретами»8, и ещё меньше Агриппина, а товарищи, такие как Отон.

Тем не менее, в основе режима молодого Цезаря оставалось то же пульсирующее, зловещее напряжение между показным и реальным положением власти, которое существовало с момента его восшествия на престол. Нерон знал – потому что мать постоянно напоминала ему об этом – что никогда бы не взошел на трон мира без ее происков и манипуляций; он также знал, что он не единственный кандидат на трон Цезаря. Над ним постоянно маячил Британик, напоминая о своей необязательности. Это с тревогой осознал Нерон во время первых Сатурналий своего правления, когда его сводный брат, которому в качестве наказания было приказано встать и спеть, запел плач по его смещению. Агриппина, полная решимости держать сына под контролем, не колеблясь пригрозила ему перспективами его соперника. Когда Нерон, проявив невероятную дерзость, сместил Палласа с поста на Палатине, ярость его матери, вызванная увольнением её самого ценного агента, была ужасна. «Я отведу Британника в преторианскую стоянку! Тамошние солдаты послушают дочь Германика!»9 Смертельная угроза – и Нерон это знал. Агриппина, как и всю жизнь, играла жёстко и на победу – даже против собственного сына.

Озлобленный и униженный, Нерон дал выход своей ярости самым доступным способом: неоднократно содомизируя своего сводного брата. Изнасилование, конечно же, было самым физически жестоким средством, которым римлянин мог утвердить свое превосходство над соперником; но в случае Нерона оно было также выражением бессилия. Казалось, его мать победила. Когда в середине 55 года он пригласил Агриппину на пир, не забыв пригласить также Британика и Октавию, не возникло никаких сомнений относительно того, кто в августейшей семье главный. Затем, во время еды, Британик внезапно начал задыхаться. Его глаза выпучились, он задыхался, тело содрогнулось. Все вокруг него в ужасе вставали, но Нерон, откинувшись на спинку дивана, равнодушно наблюдал. «Эпилепсия», — холодно пробормотал он, а затем взглянул на мать. Агриппина, с каменным лицом, изо всех сил старалась не выдать своего ужаса; Октавия тоже. Тело Британика, выкрашенное в белый цвет, чтобы скрыть его ужасающее изменение цвета, вынесли с Палатинского холма той же ночью.10 Пока его несли через Форум, начался дождь и смыл прах. Однако буря не помешала зажечь костёр на Марсовом поле и спешно кремировать тело. Останки были захоронены в мавзолее Августа. Со смертью Британика прекратил своё существование и род Клавдиев – самый грозный из всех римских родов. От него остались лишь «пыльный пепел и бледная тень».11

Агриппина, которая так упорно боролась за лишение Британника наследства, теперь обнаружила, что оплакивает его с неприкрытой самоотверженностью. То ли он, как Нерон торжественно настаивал, поддался эпилептическому припадку, то ли чему-то более зловещему, результат был один и тот же: на Палатине больше не было готового наследника. Любая перспектива держать Нерона на коротком поводке теперь фактически исчезла – как вскоре ясно дал понять сам Нерон. Вежливо, но твердо Агриппину проводили из дома Цезаря в старую виллу ее бабушки по соседству. Ее лишили телохранителей; ее лицо начало исчезать с монет. Больше не стекались к ее дверям женихи в надежде на покровительство: верный признак неблагополучия в таком городе, как Рим. Ноздри, чуткие к запаху крови, должным образом раздувались. У Агриппины было много врагов – и они жаждали свалить ее на землю. Среди них, конечно же, выделялась Домиция, её давняя соперница в борьбе за любовь Нерона, сестра которой, Домиция Лепида, была осуждена по уголовному делу незадолго до смерти Клавдия. В этом деле повсюду были отпечатки пальцев Агриппины; теперь, жаждая мести, Домиция решила отплатить ей той же монетой. Её избранником стал один из её вольноотпущенников, актёр по имени Парис, которым Нерон восхищался. Прибыв на Палатин под покровом темноты и будучи доставленной к императору, он выдвинул против Агриппины ряд сенсационных обвинений. В том, что она была любовницей кузена Нерона, правнука Тиберия по имени Рубеллий Плавт. В том, что она намеревалась выйти за него замуж. В том, что она замышляет подменить сына своим новым мужем, а затем править миром вместе с ним. Нерон, ещё более параноидальный из-за того, что слишком много выпил, впал в настоящую панику. Сенеке и Бурру немедленно были отправлены повестки. Сенека прибыл первым, и Нерон, согласно одному из сообщений, вовсю говорил об отставке префекта за то, что тот был креатурой своей матери. Однако перспектива реакции преторианцев на этот шаг отрезвляла даже такого пьяного человека, как Нерон; и, конечно же, к моменту прибытия Бурра на Палатин он раскаялся в содеянном. Однако в одном он оставался непреклонен. Пришло время раз и навсегда решить проблему козней матери. Приказ, который он отдал Бурру, не мог быть более явным и шокирующим: убить Агриппину.

Но даже Цезарь мог зайти слишком далеко. Бурр сказал Нерону в лицо, что он пьян и утром увидит всё по-другому. Прямолинейный по натуре, префект говорил с самоуверенностью человека, осознающего, насколько преданы его люди дочери Германика. И конечно же, попытка устранить Агриппину обернулась для её виновников шокирующим рикошетом, поскольку она потрясла Сенеку и Бурра, заставив их осознать, насколько уязвимыми они окажутся без неё. В конечном счёте, у них не было иного выбора, кроме как либо тонуть, либо плыть вместе с Августой. Беглое расследование обвинений против их бывшего покровителя, и их триумвират был тихо восстановлен. Вместо того чтобы оспорить это, Нерон предпочёл тактическое отступление. Агриппина не только была полностью оправдана, но и воспользовалась возможностью вернуть утраченные позиции. Домиция была публично унижена, поскольку её права покровительства над Парижем были упразднены, в то время как другие обвинители Агриппины были изгнаны, а её собственные сторонники получили повышение. Никто, знакомый с постоянно меняющимся балансом сил на Палатине, не мог сомневаться в произошедшем. Нерон был вынужден пойти на открытые уступки. Границы его власти – пусть он и был Цезарем – были совершенно очевидны.

«Власть имеет много форм». Так Сенека, после первого бурного года императорства Нерона, напомнил своему господину. «Принцепс имеет власть над своими согражданами, отец — над детьми, учитель — над учениками, офицеры — над солдатами, соответствующими их рангу». 12 И всё же Сенека, несмотря на признание того, что само слово «принцепс» стало чем-то вроде неправильного употребления и что власть Нерона была скорее властью царя, выдавал свои шоры. Его понимание того, как должна правильно осуществляться власть, всё ещё основывалось на исконных традициях римского народа: повиновении тем, кто поставлен у власти; восхищении железной дисциплиной семьи и легиона; уважении к долгу. Это были добродетели, которые одобряли Август, Тиберий и Клавдий. И всё же над многолюдной и блестящей столицей, с её театрами и цирками, играми и спектаклями, шествиями, празднествами и скачками, витал пьянящий аромат совершенно иной власти. Говорили, что Сенеке приснилось в ночь после того, как его впервые представили Нерону, что он учит Калигулу; и, возможно, это видение оказалось пророческим. Завоевать любовь народа; потворствовать его энтузиазму; очаровывать его развлечениями, превосходящими самые смелые ожидания: вот политика, которой придерживался дядя Нерона, живя и умирая.