Предчувствия, что мир отдан во власть госпожи, столь же властной, сколь и решительной, только усилились в следующем году. Мало кто сомневался в силе надежд Агриппины на сына; и, конечно же, не стало большим сюрпризом, когда в 50 г. н. э. тринадцатилетний Домиций был официально усыновлен своим отчимом как Клавдий. Больше не Луций Домиций Агенобарб, мальчик теперь мог похвастаться куда более внушительным именем Нерон Клавдий Цезарь Друз Германик. Портреты молодого Нерона, круглолицего и все еще с намёком на детскую полноту, немедленно начали множиться. Но именно его мать по-настоящему наполняла мир сиянием. Почести, которых не было даже у Ливии, были щедро одарены ей мужем. Впервые император позволил своей жене быть удостоенной грозного титула «Августа» при своей жизни; изображаться в скульптурах в диадеме богини в форме полумесяца; появляться вместе с ним на его монетах. До падения Мессалины на оборотной стороне этих монет чеканились изображения, призванные прославлять многочисленные триумфы Клавдия; но теперь это было не так. Теперь там, где раньше были солдаты, триумфальные арки и самовосхваляющие лозунги, сияли лишь головы Агриппины и Нерона. Масштаб кризиса требовал именно этого. Тяжёлая рана, нанесённая Августейшей Семье, не могла загноиться. Её будущее должно было быть представлено любой ценой как стабильное.

Естественно, те, кто был склонен видеть в Клавдии покладистого болвана, игрушку женщин и рабов, лишь укрепились в своём презрении к нему. Сам император, как и всю свою жизнь, не обращал на это внимания. Он считал, что на кону не только его собственное выживание, но и долгосрочная безопасность римского народа. Клавдий с ранних лет осознавал ужасные последствия гражданской войны. В молодости, приступив к истории восхождения Августа к власти, он был жестоко отруган Ливией и матерью и уговорил их отказаться от этой затеи. «Никто, – говорили они ему, – никогда не сможет дать точного и откровенного рассказа о том, что произошло на самом деле». 62 Десятилетия спустя угроза того, что могло бы произойти, если бы он оступился, растратил наследие Августа, предал наследие мира, длившегося уже десятилетиями, всё ещё преследовала Клавдия. Будучи воспитанным на истории Республики в её самых суровых и суровых проявлениях, он понимал, что идеал гражданства порой требует жертв. Мессалина была предана забвению, а Британнику было всего девять лет, он не мог положиться на собственного сына в вопросе управления миром. Клавдий был стар и находился в состоянии упадка: было слишком опасно оставлять Нерона без подготовки в вопросах управления Римом. Конечно, в ту зиму повсюду мелькали напоминания о том, насколько тонка нить, на которой может висеть судьба Цезаря. Над Капитолием можно было видеть стаи зловещих птиц. Город сотрясали землетрясения. Тем временем на складах вдоль Тибра запасы зерна были на исходе. Голодная толпа, загнавшая Клавдия в угол на Форуме, разорвала бы его на куски, если бы его не спас отряд солдат. Это был поучительный урок. Любовь народа, сталь преторианцев: вот что император должен был прижимать к своей груди.

Итак, как только появилась возможность, Клавдий принялся обеспечивать своего будущего наследника и тем, и другим. Идеальная возможность не заставила себя долго ждать. На пятнадцатый день рождения Нерона, на год раньше срока, ему разрешили отпраздновать своё совершеннолетие. Сначала он щедро одарил римский народ и преторианцев, а затем возглавил парад преторианцев. Вскоре после этого, для пущего эффекта, он произнёс свою первую речь в Сенате. Тем временем, пока Нерон был занят, производя впечатление в своей сверкающей новой тоге или председательствуя в цирке, облачённом в лучшие триумфальные регалии, Британник был вынужден слоняться без дела в отличительной полосатой детской тоге. Когда он на мгновение попытался противостоять хвастовству своего сводного брата, назвав его «Домиций», Агриппина пошла прямиком к Клавдию и заменила учителей мальчика своими собственными кандидатами. Главный наставник Британника был казнён по обвинению в заговоре против Нерона. Августа обладала мастерством в проведении подобных манёвров. Она не желала, чтобы кто-то занимал важный пост, если только он не был обязан ей этим. Именно поэтому вскоре после замужества с Клавдием она убедила его назначить командующим преторианцами человека, чья послужной список для её семьи был столь же безупречен, сколь бросалась в глаза его неблагородность. То, что Секст Афраний Бурр был выдающимся офицером, и даже имел изуродованную руку, подтверждающую это, не отменяло того факта, что он был безнадежно провинциален – «и, следовательно, не мог не знать, кто ответственен за его повышение».63

Под поверхностными водами дома Цезаря, где чудовища глубин питались теми, кто был слабее их, и при этом всегда были голодны, Агриппина проявила себя не менее хищной, чем кто-либо другой. «Не оружие составляет самую надежную защиту власти, а умение оказывать милости». 64 Так Сенека, с точки зрения расстояния, наблюдал из своего изгнания на Корсике. Агриппина, довольствуясь доказательством истинности своего aperçu, после замужества с Клавдием организовала его возвращение в столицу. Её сыну нужен был наставник – и кто лучше, чем выдающийся интеллектуал Рима? Сенека, естественно, ухватился за эту возможность. Возможность воспитать будущего правителя мира, как Аристотель учил Александра Великого, была мечтой каждого философа. Не то чтобы Агриппина хотела, чтобы её сын обучался чему-то столь непрактичному, как философия: скорее, она наняла Сенеку за его талант оратора. И действительно, когда Нерон ступил на пол здания Сената, стало очевидно, что его наставник выполнил свою работу. Сенаторы, осунувшиеся и огрубевшие на службе Риму, слушали, как шестнадцатилетний юноша делился с ними своими взглядами на внешнюю политику, и не замечали никаких признаков волнения. В отличие от самого Клавдия, он производил впечатление человека, обладавшего врожденными манерами. Беглый, крепкий и пугающе самоуверенный, Нерон не мог не представлять контраста с престарелым императором. Его юность, неизбежная причина волнений в здании Сената, всё ещё омрачённом воспоминаниями о Калигуле, словно превратилась в источник силы.

Нерон был не единственным, кто вступил в зрелость. В 53 году н. э., кажущимся подтверждением своего статуса любимого наследника, он женился на Октавии, дочери Клавдия от Мессалины. Однако этот брак показывал и другое послание. Британик был всего на год младше сестры, и это служило напоминанием римскому народу, что он тоже готов оставить позади детские шалости. Будь то в Сенате, преторианском лагере, в городских барах и на уличных рынках, у него всё ещё были сторонники. И даже при дворе Цезаря. Паллас, чья ранняя поддержка Агриппины принесла ему публичные почести, способные затмить даже те, что были оказаны Нарциссу, ещё не установил полного господства. Взяв Британика за руки, Нарцисс обнимал его и уговаривал мальчика поскорее повзрослеть. Клавдий же, обнимая сына, обещал ему, если тот достигнет совершеннолетия, «отчёт о всех своих поступках».65 К 54 году н. э., когда Британнику исполнилось четырнадцать, такой момент был явно недалек. Нерон впервые был облачён в мужскую тогу, когда ему было всего пятнадцать: почему бы младшему брату не сделать то же самое? Клавдий начал открыто говорить о том, с каким нетерпением он ждёт этой церемонии. Ещё год, и у него будет вдвое больше кандидатов на престол – и тогда, конечно, будущее Нерона уже не будет выглядеть таким надёжным.

Конечно, трудно было сомневаться в том, что назревает какое-то великое потрясение. Кровь лилась с неба; преторианских орлов поражала молния; родился поросёнок с когтями ястреба. Тем временем в суде бабушку Британика, Домицию Лепиду, привлекли к суду по ряду уголовных обвинений. Мало кто сомневался в том, кто стоит за обвинением, ведь среди обвинений было и то, что она применила колдовство против жены императора. Нерон – говорили, по указанию матери – выступил свидетелем обвинения. Домиция Лепида, как и следовало ожидать, была приговорена к смертной казни. Затем, в октябре, самый грозный из противников Агриппины покинул Рим. Нарцисс, как и подобало его богатейшему сыну, страдал подагрой; а от такого недуга не было более верного средства, чем купание в водах Кампании. Конечно, он не собирался рисковать длительным отпуском. Он не мог позволить себе надолго отлучиться из столицы. Но даже короткий отпуск – что может пойти не так?

Ответ пришел на рассвете 13 октября – всего за три месяца до совершеннолетия Британика. Сообщалось, что Клавдий тяжело заболел. Был созван Сенат. Консулы и жрецы молились о выздоровлении Цезаря. Тем временем на Палатине все ворота были заперты, а отряды солдат перекрывали все подходы. Тем не менее, оставался повод для оптимизма. Всё утро публиковались обнадеживающие бюллетени, и можно было видеть, как различные комики направлялись в дом Цезаря – говорили, что Клавдий, лежа на больничном одре, просил, чтобы его развлекли. Затем, в полдень, ворота внезапно распахнулись настежь. Вышел Нерон в сопровождении Бурра, нового префекта преторианцев. Охранники разразились ликованием; Нерона уложили в носилки; затем он в сопровождении эскорта солдат направился прямиком в лагерь преторианцев. Здесь он объявил слушавшим новость о смерти Клавдия, прежде чем щедро одарить их ещё одной ошеломляющей наградой. Затем он обратился к Сенату. Его члены знали, какая роль от них ожидалась. Все разнообразные полномочия и почести, которыми обладал его предшественник, были с всеобщим одобрением дарованы Нерону. Только одно семнадцатилетний новый Цезарь, с подобающей скромностью, отверг: титул «Отца Отечества». Пухлый, с гладкими щеками и с розовыми губами девушки, Нерон был не настолько глуп, чтобы навлекать на себя ненужные насмешки. Затем, завоевав для своего приёмного отца божественные почести, он обеспечил себе последний, решающий титул: «Сын Бога».

А Клавдий? Что с ним случилось, что он так внезапно покинул Палатин ради золотого трона бессмертного? Рим весь год преследовала лихорадка, а Клавдию, болезненному от рождения, было шестьдесят три года: едва ли невероятно, что он мог умереть естественной смертью. Однако, неизбежно, в городе, всегда чутком к малейшим слухам о преступности, обстоятельства его смерти вызвали удивление. Когда Нерон с небрежной шуткой заявил, что «грибы – пища богов, поскольку именно благодаря грибу Клавдий стал богом»66, многим показалось, что он намекает на то, что произошло на самом деле. Выдвигались разные версии убийства: что Агриппина поручила известному отравителю добавить грибы в блюдо; что она сама это сделала; что она уговорила врача своего мужа засунуть ему в горло пропитанное ядом перо. Никто не мог знать наверняка; все подозревали худшее.

Что касается Нерона, то, независимо от того, вела ли его мать грязную игру в его пользу или нет, он знал, чем обязан ей. В тот вечер, когда его впервые попросили как Цезаря дать преторианцам девиз, он не колебался ни секунды. Выбранная им фраза стала безоговорочным признанием своего долга: «Лучшая из матерей».67

7

КАКОЙ ХУДОЖНИК

Мамма Миа

Ни один представитель Августейшей Семьи не колебался между такими крайностями бедствия и триумфа, как Агриппина. Единственная среди многочисленных потомков Августа, приговоренных к изгнанию, она выкарабкалась из краха. Она никогда не могла забыть, что значит терпеть неудачу. Больше года остров, куда ее отправил мстительный брат, издевался над ней, представляя собой бесплодную пародию на величие. Для римской элиты ничто так не кричало об успехе, как обширное поместье с водоемами; и это, в изгнании, Агриппина получила. Ее тюрьма могла похвастаться многим, что не посрамило бы виллу на берегу Неаполитанского залива: искусственные пруды, свежие моллюски и, конечно же, вид на море. Однако все эти разнообразные роскоши лишь подчеркивали тяготы изгнания. Изоляция разъедала все радости. Наслаждению способствовали не только обстановка, но и сама обстановка. Даже Байи, несмотря на свою изысканную красоту, мало что значили бы без звуков сплетен и музыки, которые вечно разносились по его благоуханным бризам.

Без пристаней для яхт. Неаполитанский залив, по которому ходили огромные грузовые суда в Путеолы и галеры флота Цезаря, был далёк от нужд торговли и обороны. Дрейфовать мимо многочисленных пирсов и гротов, украшавших береговую линию, спасаясь от летнего зноя в прохладных и кристально чистых водах залива, издавна было особым удовольствием римской элиты. Калигула, как и ожидалось, вывел это на новый уровень излишеств. Пока его сестры гнили на островах-тюрьмах, он курсировал вдоль побережья Кампании на специально заказанных галерах, оборудованных ваннами, каннелированными колоннами и виноградными лозами. Ничто не могло сравниться с плавучим дворцом. Действительно, в сознании римских богачей удовольствие и вода, роскошь и корабли были настолько тесно связаны, что заливы Кампании едва ли могли удовлетворить эту потребность. Любой водоём был потенциальным источником очарования. Калигула, когда ему не хотелось отправляться в Байи, рассматривал альтернативные варианты. Например, примерно в двадцати милях к югу от Рима, среди холмов над Аппиевой дорогой, находилось мирное, окаймлённое рощами озеро Неми. Здесь, жаждая с шиком насладиться его прелестями, брат Агриппины приказал построить гигантский плавучий дом*1. Денег не жалели – это, конечно, само собой разумеется. Мозаика, мраморная инкрустация, позолоченная черепица: прогулочная баржа Калигулы могла похвастаться всем этим. Даже на свинцовых трубах было аккуратно вытиснено его имя. Для Агриппины, давно избавившейся от изгнания, лодка служила напоминанием обо всём, чего ей было отказано во время её позорного срока. То, что то же самое судно, заказанное братом, который заключил её в тюрьму, теперь принадлежало её сыну, не могло не вызвать улыбку на лице Августы.

Или, возможно, нет. Как ни роскошна была лодка и как ни ошеломляюще выглядело её расположение на озере, столь идеально круглом и зеркальном, что его называли Зеркалом Луны, для любого, кто так же бдителен к требованиям власти, как Агриппина, в Неми был намёк на зловещую сущность. Поначалу это было не очевидно. Как и Неаполитанский залив, склоны озера казались памятниками пригородному шику. Сам Юлий Цезарь когда-то построил здесь виллу; мать Августа была родом из соседнего города. И всё же, как в Риме, среди бетона и мрамора Палатина, сохранялись памятники далёкой эпохи Ромула, так и в Неми, отбрасывая холод на роскошные пейзажи, мерцали тени чего-то поистине древнего. Эней был не единственным героем, отправившимся в Италию после падения Трои. В Греции царь Агамемнон, главнокомандующий возвращающимися армиями, был убит своей царицей Клитемнестрой; а она, в свою очередь, по повелению богов, была убита их сыном, юношей по имени Орест. Ужасные демоны, известные как Эринии, вооруженные кнутами и огненными факелами, преследовали его за чудовищное преступление – матереубийство. Во время своих странствий Орест направился на запад, взяв с собой статую близнеца Аполлона, девственницы-охотницы Дианы; и в Неми, в роще над озером, он основал святилище богини. С тех пор, в память об основателе культа, жрецом всегда был беглец: беглый раб, который, проникнув в святилище, бросил вызов действующему правителю и убил его. Роковая победа – ведь каждому жрецу приходилось жить с мыслью, что придёт время и он, в свою очередь, погибнет от руки своего преемника. На протяжении тысячи лет и более убийства следовали за убийствами в бесконечном цикле. Калигула, прибыв в святилище и узнав, что жрец находится на своём месте уже много лет, развлекался, спонсируя более молодого и выносливого претендента; но последнее слово было за ним. Не меньше, чем святилище в Неми, дом Цезаря был потенциальной зоной смерти, где смерть могла прийти в любую минуту к тем, кто не смог уберечься. Подобно жрецу Дианы, Калигула оказался распростертым в луже крови – и Агриппина, чьё собственное возвращение из изгнания никогда бы не состоялось без его устранения, не имела ни малейшего желания разделить его судьбу.